Одно дело было выполнять свою работу честно, по уму и по совести, другое дело – успеть при прохождении данного краткого жизненного пути сделать всё то, что ему позволяла сделать отпущенная Господом Богом потенция. Здесь он поручиться за свою добросовестность в смысле старательности, постоянства в напряженном творческом прилежании уже никак не мог, ибо был ленив и очень часто уступал своей лени свои же быстротекущие и безвозвратно исчезающие дни, иногда месяцы и даже годы, поскольку в такие периоды попытки инициировать в мозгу новые замыслы и идеи оказывались тщетными – то ли из-за недостатка настойчивости, то ли из-за отсутствия действительно совершенно необходимого для творчества начального импульса Свыше, который кто-то называет вдохновением, а кто-то и Искрой Божией. Единственным оправданием пребыванию в таком бесспорно греховном состоянии Михаил мог считать необходимость пройти путь накопления и осмысления опыта – как собственного житейского, так и общечеловеческого, к какой бы временнóй категории он ни относился бы – к исторической или же современной. Конечно, Всевышний мог управлять не только трудовым процессом, стимулируя творчество и побуждая внутренним недовольством собой к волевой неотступности от поставленной Им цели, но и досужим времяпрепровождением внешне как будто праздно отдыхающего раба своего, то есть не пишущего, не излагающего, но все равно наблюдающего, исследующего и ищущего. Однако это было всего лишь предположение, и у Михаила имелись основания думать, что это не обязательно так, или не совсем так, а то и вовсе не так. Просто насчет себя он знал достаточно твердо: досуг, то есть время, не отведенное для каких-либо определенных и целевых занятий, ему для творческой работы был необходим – хотя бы потому, что он часто очень напряженно думал в это время о чем-то важном, подолгу даже не замечая, что думает.
Сумел ли Михаил своими трудами воздвигнуть какой-никакой памятник себе? С Пушкиным он себя, разумеется, не равнял, уверенности в положительном ответе на данный вопрос не имел, и все же полагал, что шанс войти в относительно долговременную память человечества у него есть. Но поддаваться обольщению такого рода не стоило. И утешить оно не могло ни сейчас, ни, тем более, потом, когда он оставит этот свет или, проще сказать, переставится. Только Вседержителю судеб принадлежало право оценить земную деятельность некоего Михаила Горского, одного из шести миллиардов одновременно существующих и не сильно отличающихся друг от друга людей. Право оценить – и тем самым обрадовать или ввергнуть в отчаяние, возвысить в будущей жизни, или, напротив, спустить по лестнице вниз. Вот об этом-то следовало начать беспокоиться и заботиться много раньше, чем он начал. Впрочем, повлиять на решение Всевышнего могли и другие грехи, коих было достаточно много, и другие заслуги, коих было явно меньше. Правда, Милостью Божией Михаил был избавлен от многих соблазнов благодаря тому, что его труды – и литературные, и философские – не публиковались в том возрасте, когда известность и деньги могли вскружить ему голову и заставить пуститься в пляс по кривой траектории, обычной для большинства преуспевающих в обществе людей, полу-вынужденно – полу-охотно принявших на себя исполнение несвойственных им по прежней ЕСТЕСТВЕННОЙ жизни ролей. Это редкий талант – хорошо жить на честно заработанное богатство и при этом не пойти вразнос, когда на твою славу и деньги слетаются любители приобщиться к ним и в виде знойных дам, и в виде внешне респектабельных людей, предлагающих войти в их избранный круг общения, где сами-то они подыхают от скуки, суетности и однообразия бытия, будучи неспособными самостоятельно вдохнуть в себя струю свежего духа, но вполне способны погасить любой очаг духа в том, кого они к себе зазвали, заполучили и духовно угробили, опустив до своего уровня. Слава Богу, им в этих губительных слоях «сливок общества» никто и никогда не интересовался, а сам он и пальцем о палец не ударил для того, чтобы пробиться туда. Это, конечно, никоим образом не было предметом его гордости (какая гордость, если просто повезло не расходовать сил), но радовать – все-таки радовало.
Вероятно, близкими мотивами определялось отношение к жизни, славе и суете и еще одного человека, не чуждого честолюбию, но не пожелавшего стать его рабом – очень уважаемого Михаилом коллеги и тоже Михаила – Михаила Петровича Данилова.
Впечатление от незнакомого мужчины, пришедшего наниматься в соседний отдел (Михаил не знал, что через пару лет это будет его отдел), было однозначным – он наверняка пьет. Основательно, притом явно раньше времени облысевший, одетый в заметно поношенное пальто и не менее поношенный костюм, он, тем не менее, говорил спокойно, мягко, логично. Речь выдавала в нем культурного человека. Впрочем, разве на Руси редко встречались пьющие интеллигенты?