Вот с кем власти никогда не церемонились – так это с журналистами. Казалось бы, их профессия так близка литературе! Чего ждут читатели газет и журналов, зрители телевизионных репортажей? Того же самого, что и читатели книг – знания истины о текущих и прошлых событиях, о скрытых причинах очевидных перемен и об их действительных результатах. Вроде бы все это и преподносят журналисты, репортеры, обозреватели, телеведущие и разного рода комментаторы. Они изо всех сил стараются создать о себе впечатление как о глашатаях правды и главных врагах всевозможных подлецов. И отчасти они почти всегда были в чем-то правы, ибо в обществе ничего не делается без грязи – даже, на первый взгляд, самые благородные и богоугодные дела.
Разве не воруют из пожертвований бедствующим в результате военных конфликтов, землетрясений, извержений, наводнений и других катастроф? Разве не расхищают деньги из пенсионных фондов и продукты, предназначенные для солдатского котла? Или все делается идеально, как положено с точки зрения морали, кристальной честности и бескорыстия, в том числе и в самом мире журналистики? Действительно, делается, зачастую с убежденностью в своей честности в служении обществу, но только не идеально и не с серьезным самозабвением. Этих информаторов общества, этих «слуг истины» давно превратили из журналистов в журналюг, указывая им цели травли, поощряя их нездоровые, хотя и естественные, устремления превратить любой факт в скандальную сенсацию. Они перестали быть функционально подобными литераторам, они стали скорее натасканными ищейками, которые по команде берут след и по команде же его внезапно оставляют без внимания, ничуть не стесняясь мгновенного забвения своего профессионального долга.
Исключения из этой практики всегда были и есть, но они редки, поскольку и не могут быть другими – у всех газет, журналов, телекомпаний есть политически и финансово ориентированные хозяева, которые только для того и содержат из своего кошелька эти дорогостоящие комбинаты правды (разумеется, правды в духе Большого Брата, героя романа Оруэлла), что с их помощью извлекают из общества много большие деньги, чем тратят, а, главное, упрочняют для себя, сохраняют за собой то, что всего важнее – власть. Эти-то хозяева и манипулируют сознанием журналюг, спекулируя на их мечте о лучшей жизни, прежде всего для себя. О каком «честном служении журналистского корпуса обществу» могла идти речь? Только о том, которое продается и покупается. А если кто не хочет проституировать собственные убеждения, ему лучше, пока он цел, уходить из журналистики и заняться либо по-иному ангажированным делом – например, собственно политикой, дипломатией, страноведением, либо художественной литературой, если проявятся соответствующие способности, либо чем-то попроще, вроде культурологии или спорта, только не экологией, потому что она торчит костью поперек горла у любой власти, хотя очень умелые недобросовестные хозяева находят способ извлекать для себя пользу в борьбе с конкурентами даже из нее – всегда же существует возможность объявлять себя большим другом природы, чем кто угодно другой. И стоить это могло очень недорого – в отличие от того, во сколько – страшно подумать во сколько раз дороже – должно обходиться восстановление нарушенной природной среды.
Давно наступила темнота, однако Михаилу все не спалось. В уюте сухого тепла, казалось бы, можно было уснуть почти мгновенно. Но нет, не спалось. Вместо этого из долговременной памяти все обильней выплескивалась прошлая, иногда совсем забытая жизнь – и увиденное, и пережитое, и прочитанное, и услышанное, свое собственное и чужое – но обязательно нечто будоражившее его чувства и ум. Словно все это высвечивалось перед внутренним видеомонитором, прежде чем поступить куда-то для перезаписи на более надежный носитель. Он прекрасно понимал, что столько всего не сумеет использовать ни в своих литературных, ни в философских трудах – разве что в каких-то прощально обобщающих. Вроде того, что сделал напоследок хороший английский писатель и литературный долгожитель Сомерсет Моэм в книге, которую так и озаглавил: «Подводя итоги». Там Михаил обнаружил много тонких наблюдений и зрелых самооценок автора, но со времени прочтения запомнил лишь некоторые из них. Особенно ему нравилось одно место, и звучало оно приблизительно так: «Для того, чтобы вам нравилось танцевать с партнером, вам совсем не обязательно хотеть оказаться с ним в одной постели, но при этом важно, чтобы такая мысль не была вам противна».