Мозг Михаила усиленно заработал ради реконструкции возможных в то время событий. Еще с тех давних пор было известно, что Гагарин обратился к властям с просьбой разрешить ему участвовать в новых космических полетах, а не беречь как раритет, свидетельствующий о первенстве СССР в пилотируемой космонавтике. Во всяком случае, разрешение на прохождение такой подготовки было дано. Программа подготовки предусматривала и пилотирование самолетов. Гагарин начал летать в полку, базирующемся в Чкаловском. Командир полка Серегин понимал, до какой степени его отяготили ответственностью за жизнь и судьбу первого в мире космонавта и потому во всех тренировочных полетах Гагарина инструктором неизменно вылетал он сам. Это было единственно разумное, что могло защитить лично его. Если погибнут – то оба. Если останутся живы – то вместе. Только так можно было уклониться от смертельно опасных обвинений. Только так.
В роковой летний день 1968 года оба полковника – Гагарин и Серегин – вылетели на «спарке» МиГ-15 в очередной полет. Какова бы ни была причина катастрофы (а то, что на этот счет публиковали в открытой прессе, особого доверия у Михаила не вызывало), погибнуть согласно концепции Серегина должны были оба. Но тело Серегина было найдено, а тело Гагарина – нет. Вывод из этого факта мог быть только один. Гагарина на борту самолета во время катастрофы попросту не было. А это значило, что после вылета из Чкаловского, но еще до гибели Серегина и его самолета, МиГ-15 по приказу, полученному по радио с земли, совершил незапланированную посадку на каком-то подмосковном аэродроме. – Скореё всего это был Киржач, – поскольку ещё в 1968 году официально сообщалось, что именно там совершал свой последний тренировочный полет Юрий Алексеевич Гагарин. Самым вероятным объяснением причины этой посадки следовало считать, что Гагарина якобы спешно вызывают в правительство для какой-нибудь важной встречи. После посадки к самолету подкатил автомобиль, в который из «спарки» перешел никому не известный человек в летном комбинезоне, а сама «спарка» после этого вскоре взлетела с единственным пилотом – Серегиным и взяла курс на свой аэродром из Киржача. Неузнанный Гагарин был вывезен с аэродрома и помещен в секретную психиатрическую тюрьму КГБ. Далее началось самое ужасное в его судьбе и одновременно самое позорное из всех деяний советской власти.
Самолет Серегина был взорван либо миной замедленного действия, подложенной во время посадки на чужом аэродроме, либо спутной струей от другого самолета, либо ракетой с другого самолета или с земли, либо еще как-то. Гагарину же предоставили возможность смотреть и слушать по телевизору все, что сообщалось с глубочайшим прискорбием от имени ЦК КПСС и Совета Министров СССР о гибели Гагарина и Серегина. О его, Гагарина, фальсифицированной гибели, о действительной гибели командира авиационного полка Серегина. А еще Гагарина тем самым поставили в известность о том, какая кара уготована ему за оскорбление коммунистического величества. С бессильной яростью он обречен был наблюдать за своими собственными торжественными похоронами, сначала за всенародным прощанием «с телом» в колонном зале Дома Союзов – затем за траурным митингом на Красной площади при полном сборе всей верхушки партхозноменклатуры, часть которой еле сдерживала злорадные улыбки, представляя, каково Гагарину видеть все это. Как он рвется докричаться до жены: «Валя! Я здесь! Я здесь, а не там!» – или до дочерей: «Девочки, родные! Я не мертв!» – и тут же сознает, что все безнадежно и что это – навсегда до тех пор, пока он заживо не сгниет в этой тюрьме, где ни один тюремщик не проявит к нему ни малейшего сострадания (в чем он, однако, ошибся – ведь были же им сделаны два телефонных звонка, по крайней мере, одному космонавту, и это могло свидетельствовать только об одном – даже матерым и сознающим всю меру своей ответственности перед начальством офицерам КГБ показалось слишком чудовищным то, как высшая власть обошлась с гордостью страны и первым в мире космонавтом).
Весь сценарий пожизненного наказания главного героя ХХ века, отягощаемого особыми психическими мучениями, говорил о том, что его автором является не простой примитивный палач или человек, лишенный воображения. Нет, им явно был тот из состава политбюро ЦК КПСС, кто, во-первых, был полностью в курсе дела, был наделен карательными полномочиями вообще, а не только по данному случаю оскорбления величества, а, во-вторых, располагал достаточным интеллектом, обладал иезуитской изобретательностью и был настолько образован, что знал и о Железной Маске, и о других тайнах всевозможных королевских и императорских дворов. На роль обладателя всех этих качеств годился только один член политбюро – Юрий Владимирович Андропов. Все остальные были либо слишком примитивны, либо вообще не привлекались к решению вопроса о способе наказания Гагарина. Зато Юрий Владимирович вполне подходил. Председатель КГБ, затем секретарь ЦК, курирующий органы госбезопасности. Человек, распространяющий через свою агентуру в обществе слухи о том, насколько он высокообразован и культурен, даже о том, что он не только покровительствует некоторым поэтам, но и сам пишет стихи. Человек уровня Брежнева в крайнем случае мог бы додуматься до помещения заключенного Гагарина в клетку, чтобы вызвать неконтролируемый взрыв ругательств, возможно, психического припадка от сознания своего полного бессилия, и ответить на все это снисходительной, лишь чуть-чуть ироничной улыбкой – даже не издевкой – просто чтобы показать свое абсолютное превосходство над бывшим кумиром советского народа и жителей всего Мира, свою абсолютную недосягаемость для гнева и ярости такой мелочи, как он – так называемый первый в мире космонавт. Нет, вряд ли Андропов мог ощутить удовлетворение от работы по-брежневски. Ему незачем было демонстрировать свое деланное безразличие к ругательствам, угрозам и проклятиям со стороны жалкого бессильного глупца, из головы которого еще не выветрилось сознание, что он великий человек. Гораздо эффективней было очень долго не давать новых поводов для неконтролируемой психической разрядки у бедного узника. Следовало подождать несколько лет. А потом устроить ему демонстрацию по телевизору сцены торжественного открытия внушительного, можно сказать громадного памятника ему, Гагарину, в Москве, на площади его имени, где на высоченном постаменте из титана стояла его, Гагарина, фигура, тоже из титана, в псевдополетной позе с широко разведенными в стороны руками. У подножия пьедестала, на трибуне, он мог видеть псевдопостные рожи своих терзателей, а еще – молчаливую, не проронившую ни слова, жену Валентину – вдову живого мужа – и двух повзрослевших дочерей, которых уже не так просто было узнать. Всем этим можно было во второй раз запустить механизм сведения с ума, если первого раза оказалось мало. Андропов был уверен, что знает, что и когда надо делать и в случае организации длительного умерщвления Юрия Гагарина, и в деле подготовки к новому, вроде Ленинского, но более масштабному переходу к НЭПу не вытягивающей соревнования с Америкой и постоянно беднеющей страны. Именно он, «интеллигент» Юрий Владимирович Андропов, выбрал в качестве технического руководителя подготовкой перестройки (идейное руководство он, разумеется, оставлял за собой), а, значит, и в качестве духовного наследника, такого скромного по своим способностям провинциала, что даже умением вести закулисные интриги в свою пользу он не превосходил своих партийных коллег в ЦК КПСС, как Михаил Сергеевич Горбачев. Что же можно было ожидать от такого ошалевшего от внезапно свалившейся ему в руки верховной власти менее чем полукультурного человека, влюбленного в себя, в свою честолюбивую и руководящую им эгоистку-жену, в свою невразумительную, бессвязную и бескультурную, но зато неостановимую речь, которой он в силу его верховного положения придавал судьбоносное значение. Яблоко от яблони далеко не падает. Однако у Андропова было все-таки больше в голове как у затейника, чем у его духовного чада, которое он взял к себе в КГБ из крайкома Ставропольского края, чтобы тот стал во главе системы закрытых институтов и организаций главного управления КГБ по дезинформации, которому было поручено создание подробного сценария и методики проведения перестройки. Целью этого социального преобразования было придать изнурившемуся в гонке с капитализмом «развитому социализму» новые силы за счет использования капиталистических методов хозяйствования и рыночных институтов, но непременно под руководством прежней партхозноменклатуры, чтобы впоследствии устранить из выздоровевшего тела социума капитализм и вновь заменить его еще более «развитым» социализ