Машинистка Таня была совсем не похожа на Тамару Белецкую. Впервые увидев ее в информационном центре Антипова, Михаил тотчас воспринял две вещи. Во-первых, ее бюст – нечто предельно близкое к идеалу красоты в крупном исполнении. Во-вторых, ее лицо, не столь удивительно красивое, как ее бюст, но исполненное притягательной силы.
Начальница машбюро Надя представила ему новенькую:
– Моя подруга Таня. Начала работать у нас.
Они пожали друг другу руки. Ладонь у Тани оказалась теплой и влажной – это как-то не соответствовало главному в ее образе. Однако рядом со столь очевидным достоинством любые мелочи отступали на задний план. Около такой женщины невольно хочется притормозить, найти повод для разговора и лучшего узнавания, а там, глядишь, может получиться что-то еще… Бывая в машбюро со своими бумагами, Михаил нередко заставал Таню одну, без Нади. А наедине, конечно, хотелось не только беседовать. И Таня не уклонилась, когда однажды Михаил обнял ее и прижался к ее торсу. Значит, ему не показалось, что Таня тоже тянется к нему. К тому времени Михаил уже знал, что она замужем, и у нее есть дочь. Знал и то, что она долго страдала от какой-то болезни – от какой, он так и не спросил, а она не сказала. Но, видимо, из-за нее в лице осталась бледность как печать чего-то с трудом перенесенного и почти постоянная влажность рук. Михаил спросил, любит ли она своего мужа. Таня отрицательно покрутила головой.
– До него ты любила другого?
– Да.
– Очень сильно?
– Очень. Как только могла.
В тот момент Михаил смотрел на нее сбоку-сверху и понимал, что перед ее взглядом, обращенным к стене, вновь возник облик того, любимого ею.
– Это было взаимно? – осторожно, боясь быть бестактным, спросил Михаил.
– Взаимно, – подтвердила Таня.
– Славу Богу, – облегченно выдохнул Михаил, вспомнив за этот миг о Тамаре.
Таня вскинула голову вверх и всмотрелась в лицо Михаила.
– Ты…ты рад за меня, что так было? – удивилась она.
– Рад, конечно! – подтвердил Михаил.
– Почему?
– Да ведь это больше всего в жизни нужно каждому! Неразделенная любовь – это страшное изнурение. К счастью, ты такая, что тебя трудно не любить, особенно если ты полюбишь.
– Вот как ты думаешь?… Спасибо…
Таня было приостановилась, однако, что-то быстро решив про себя, заговорила вновь:
– Он был очень много старше меня. На двадцать лет. А мне самой тогда было двадцать.
– Это переносимо, – заметил Михаил.
– Конечно, переносимо, – подтвердила Таня, – но время-то шло. Мы были с ним вместе уже пять лет, надо было что-то решать. А у него имелись затруднения.
– Он был женат?
Таня кивнула.
– И любил жену?
– Нет. Он вполне мог оставить ее ради меня.
– Тогда почему?
Таня горько улыбнулась и снова посмотрела Михаилу прямо в глаза.
– Я спросила, а как он представляет себе нашу дальнейшую жизнь?
– И что он сказал?
– Он ответил, что лет на пять его еще хватит. И тогда я спросила: «А что ты будешь делать со мной потом?»
Михаил мгновенно перенесся в Танино прошлое, словно стал свидетелем того важнейшего для двоих разговора. Танин вопрос прозвучал в ушах ее любимого как приговор. Что он мог предложить еще в свою и Танину пользу, кроме пяти будущих лет? Вранье исключалось самой обстановкой. Он обязан был остаться честным и откровенным перед молодой женщиной, которая пять лет уже без раздумий дарила ему себя, не требуя развестись с женой, чтобы устроить свое семейное счастье. Но вот время пришло, а он уже чувствовал себя пожилым, почти старым, и потому еще острее осознал, что она дарила себя все же не затем, чтобы при таком богатстве натуры, которое у нее имелось, через пять лет остаться на бобах.
– Он ничего не мог тебе твердо обещать, – тихо сказал Михаила, – конечно, ты могла бы без особых угрызений оставить его через пять лет или там через сколько, когда он… выдохнется. Но тебе… наверняка это претило… А вдруг он бы не выдохся?…
– Не смогла бы я тогда его оставить, – глухо, но очень внятно сказала Таня, и Михаил подумал, что это правда. Каково бросать человека, который отдал себя тебе без остатка?
– И он бы тоже, наверное, дольше не мог, – продолжила Таня. – Ему ведь и тогда уже приходилось очень стараться.
– Поэтому ты не верила в долгое продление чуда?
– Нет, не верила, в самом деле – нет.