Бринкли привел на ланч в «Империал» свою супругу. Она была очень хорошенькой, с приятными манерами и умным взглядом. Когда Моррисон сказал, что их будут развлекать Матсуката и Саито, у Бринкли глаза поползли на лоб. Он посмотрел на жену. Легкая тень пробежала по ее лицу.
— Я так и думал, — сказал Бринкли, обращаясь к коллегам. — Похоже, они решительно настроены бойкотировать вашу просьбу.
Моррисон заметил, как в обеденный зал вошел Мартин Иган. Американец тут же проследовал в другой угол, словно и не видел Моррисона, хотя их столик хорошо просматривался от входа. Что-то он сегодня не слишком общителен.
Как оказалось, Иган был единственным из корреспондентов, кто не подошел к их столику в тот день. Слухи о том, с кем намерены встречаться Моррисон и Джеймс, уже поползли среди журналистов. И первым откликнулся здоровяк Беннет Берли, репортер лондонской «Дейли телеграф», притащивший за собой кроткого военного художника Мелтона Прайора.
— Скажите им, что нам нужно пробраться на фронт, — потребовал Берли, стуча кулаком по ладони. — Хватит с ними церемониться, пора говорить прямо и открыто. — Он рассказал, как пешком протопал всю Маньчжурию, не спрашивая ни у кого разрешения. Он мог бы делать первоклассные репортажи, если бы не треклятые японцы. — Я не хотел никого обидеть, мадам, — добавил он, кивнув в сторону супруги Бринкли, которая жестом дала понять, что ничего страшного, хотя Моррисон думал иначе. Хвастун. Моррисон едва успел отправить Берли и Прайора, успокоив их туманными обещаниями, как нагрянули следующие просители. Мой редактор требует… устали от бессмыслицы… должны быть на фронте… они вас послушают…
Когда они наконец остались одни, Бринкли кивнул, словно самому себе.
— Безотносительно «Хаймуна», — сказал он, — если кто и может уговорить японцев, так только ты, Джордж Эрнест. Удачи тебе.
Джеймс и Моррисон воспользовались тем, что дождь взял передышку, и после ланча отправились на прогулку. По улицам сновали мальчишки — разносчики газет, колокольчиками возвещая о поступлении свежих фронтовых сводок. Вокруг них толпились прохожие, жадные до новостей. Купив экземпляр «Джапаниз график», Моррисон и Джеймс углубились в чтение.
Новости нельзя было назвать вдохновляющими. На днях русские потопили японский транспорт, перевозивший тяжелые осадные орудия, строительные материалы для железных дорог и около 1400 человек. И если японцам и удалось добиться определенных успехов на суше, отвоевав несколько русских позиций, за это пришлось заплатить многими тысячами жизней.
Джеймс покачал головой:
— Никто не ожидал такого отчаянного сопротивления русских.
Их внимание привлекла женщина, переходившая дорогу вместе с маленькой дочкой. Кимоно женщины было расшито портретами генералов и картинами военных сражений. Костюм ее дочки был декорирован торпедами и подводными минами.
— Эту нацию нельзя победить, — сказал Моррисон. — И мы должны учиться у них решительности. Посмотрим, что принесут нам сегодняшние встречи.
Резиденция графа Матсукаты была величественной, но без хвастливой роскоши; богатство заявляло о себе весьма деликатно, проявляясь в деталях, особом изыске резных окон, дверных ручек. Гостиная открывалась в сад, являвший собой настоящее произведение искусства и в то же время образец естественной красоты. Тут и там просматривались каменные фонарики, выгнутые аркой мостики, раскрашенные охрой. В гостиной обращала на себя внимание акварель с горой Фудзиямой, написанная экспрессивными мазками.
Моррисон сразу вспомнил о Мэй, представив ее восхищение здешней красотой. Временами ее нелогичность и легкомыслие доводили его до точки кипения. Он был человеком дела, а она создана для развлечений. Между тем, будучи экспертом в вопросах политики, экономики и государства, он знал, что, когда дело касалось эстетики, тут она была его учителем.
К ним вышел хозяин. Его мощное телосложение несколько диссонировало с изящной походкой. Обменялись поклонами. Граф пригласил Джеймса и Моррисона присесть на шелковые подушки на полу, застеленном татами, после чего занял свое место, зашуршав парчовыми одеждами.