С помощью своего переводчика граф тепло приветствовал их, не преминув заметить, что давно хотел познакомиться с легендарным журналистом. Его родственники тоже пережили осаду Пекина; и они с восторгом рассказывали ему о подвигах отважного доктора Моррисона. Несмотря на предупреждения Бринкли, Моррисон почувствовал, что в нем крепнет надежда. За чашками зеленого чая Матсуката говорил о золотом запасе, расспрашивал об общих знакомых, показывал свою коллекцию старинных и редких фотографий Японии, которые Моррисон прежде не видел. Отвечая на вопрос о миниатюрной сосне, заснятой на одной из фотографий, он долго рассуждал об искусстве бонсай, зародившемся еще во времена правления китайской династии Хань. И ни слова о кораблях и корреспондентах, словно он вообще не собирался поднимать эти темы. Надежды Моррисона не оправдались. Он чувствовал, как горят мышцы ноги, как ревматизм сковывает колени. Когда аудиенция подошла к концу и все встали, ему с трудом удалось сохранить равновесие и не захромать. Снова вспомнилась Мэй, но на этот раз он с облегчением подумал, что ее нет рядом и она не видит его таким дряхлым и старым.
— Будь проклята эта восточная скрытность! — Они только вышли за порог, как Джеймс, с присущей ему прямолинейностью и эмоциональностью, высказал свое мнение.
— Будем надеяться, вечером нам повезет больше, — ответил Моррисон. Хотя он и вынужден был признать, что Бринкли с женой оказались правы, ему не хотелось говорить об этом Джеймсу. — В любом случае, я предлагаю тебе запастись восточным спокойствием и терпением перед тем, как мы отправимся на обед.
Когда они встретились у экипажа, чтобы отправиться на прием к Саито, Моррисон с удивлением отметил, что Джеймс не только спокоен, но и выглядит щеголем.
— Саито намерен сообщить нам, что «Хаймун» наконец свободен для выхода в море, — объявил Джеймс.
— Твой источник сообщил?
— Сэр Клод.
— Значит, его источник…
— Он уверяет, что источник надежный.
Моррисон вновь решил оставить свои сомнения при себе.
У ворот двухэтажной деревянной резиденции адъютант адмирала Саито встретил их глубоким поклоном, приветствовал бархатным голосом и проводил в изысканно обставленную гостиную с золочеными стенами, где горели свечи.
Адмирал Саито, сын самурая, был широколобый, уголки губ скорбно опущены, тяжелый взгляд узких глаз выражал одновременно понимание и усталость. Его гостеприимство, как и родословная, было безупречно: тридцать восемь смен изощренных блюд, каждое подано с величайшим артистизмом и в отдельной фарфоровой посуде; сказочно-красивые гейши в кимоно с длинными струящимися рукавами, легким шуршанием возвещавшими об их появлении; светлая музыка…
Адмирал дал Моррисону и Джеймсу все, кроме ответа, которого они так ждали. Он не только не дал им никакого ответа, но даже не предоставил возможности задать вопрос.
По дороге в отель Джеймс закипал, словно готовящийся к извержению вулкан. Моррисон хранил молчание, измученный бесплодным ожиданием, утомительной вежливостью хозяина и количеством саке, которое пришлось выпить по настоянию Саито.
Наконец Джеймс взорвался:
— Сэр Клод дал мне слово!
Моррисон так и видел, как лава стекает с макушки Джеймса.
— Ты знаешь, как говорят: посол — это честный человек, которого посылают за границу врать во благо своей страны. А насчет того, что он дал тебе слово, — так сэр Клод меня часто использовал, но взамен не давал ничего, кроме плохих обедов.
Когда они вошли в «Империал», Джеймс бросил взгляд на древнюю карликовую сосну, доминировавшую посреди лобби.
— Что ж, возможно, мне никогда не удастся стать очевидцем битвы за Порт-Артур, зато я могу в красках расписать искусство бонсай.
Моррисон скривил губы в улыбке.
— Вот что они делают с нами, — сказал он, проведя пальцем по скрюченным веткам маленького деревца. — Японцы, наши редакторы, наши дипломаты, коллеги, цензоры — все те, кто сдерживает нас и контролирует. Они связывают нас медной проволокой своих капризов и придирок, мешая нам выполнять нашу работу на передовой. Они выкручивают нам руки, подавляют наши великие порывы, делают нас маленькими и ничтожными.
Джеймс покачал головой:
— Наверное, мне пора отказаться от своей мечты и смириться с тем, что я человек, опережающий свое время. Возможно, мне следует принять предложение японцев об аккредитации и надеяться лишь на то, что это больше, чем подачка. Оседлаю своего коня и поскачу на фронт со своими привычными заботами о гонцах, голубях и прочих допотопных средствах связи, а свои революционные мечты оставлю для будущих поколений журналистов.