— Возможно, я ошибаюсь, но она явно не рождена служанкой, — заметил он.
Куан напрягся:
— Никто из нас не рождается слугой. Ни один родитель не пожелает такой участи для своего ребенка. Всему виной… как это вы говорите? — обстоятельства.
Моррисон понял свою ошибку:
— Конечно. Я просто хотел спросить, что за обстоятельства привели ее сюда?
Они направлялись к библиотеке, которая находилась в специально отстроенном крыле с южной стороны двора.
Куан окинул Моррисона испытующим взглядом:
— Я вам скажу, но вы не должны никому рассказывать. Даже ее мужу.
В Моррисоне взыграло любопытство.
— Говори.
Голос Куана понизился до шепота:
— Ее отец был сторонником Тань Сытуна. Знаете такого?
Тань Сытун был одним из «Шестерки джентльменов», чьи идеи реформирования китайской системы правления в целях укрепления и модернизации страны нашли отклик у молодого императора Гуансюя. Реформаторы доказывали, что Китаю надлежит перестроить все, начиная от культуры земледелия и заканчивая железными дорогами и армией. Они ратовали и за наделение правами женщин, и за всеобщее образование. Реформы продолжались ровно сто дней, пока не всполошилась тетя Гуансюя, императрица Цыси, вместе со своими царедворцами-ретроградами. Императрица арестовала племянника и заточила его в павильоне дворца. После этого она казнила лидеров движения, в числе которых был и Тань Сытун. Несколько их сподвижников ушли в подполье и выступили против династии Цин, обвиняя маньчжуров во всех бедах Китая и провозглашая курс на создание, по примеру Японии, конституционной монархии и даже республики.
Моррисон с энтузиазмом воспринял реформаторское движение. Он даже предлагал одному из лидеров оппозиции свою помощь, но ее, к сожалению, не приняли, что было вдвойне печально, поскольку спустя пару лет тот человек был казнен.
С вновь открывшимся интересом Моррисон оглянулся на девушку, которая по-прежнему мела двор. Он обратил внимание на то, что ее ступни, будучи крохотными, были связаны, но неплотно.
— Я очень хорошо знаю, кто такой Тань, — сказал он Куану, чиркнув пальцем по горлу.
Куан кивнул и нервно покосился на девушку.
— Ее отец… он тоже был казнен?
— Ему удалось бежать. Потом мои родители умерли, и меня отправили в сиротский приют. Больше я никогда ее не видел. Тогда она была совсем юной. — Его лицо исказила боль. — Совсем девочка.
— Она и сейчас кажется юной. Как ее зовут?
— Ю-ти.
Моррисон задумчиво прищурился.
— Что-то связано с нефритом?
— Нет. Это не тот иероглифам. В ее имени он означает «В ожидании младшего брата». Она была второй дочкой. А вы ведь знаете, что в китайской семье обязательно должен быть мальчик.
— Выходит, ее отец был не таким уж прогрессивным.
— Это Китай.
— Кто спорит!
Они увидели, как Ю-ти, закончив подметать двор, поспешила обратно в дом.
— А что ты думаешь о реформаторах, Куан?
— Они — надежда Китая, — пылко произнес бой. — Если мы не сделаем свою страну сильной, навсегда останемся жертвами иностранных держав.
Спохватившись, что сказал лишнего, он закусил губу.
— Пожалуйста, продолжай, — настойчиво попросил Моррисон. Вечно жалуясь на Грейнджера, который пересылал в газету сплетни китайских рикш, Моррисон, тем не менее, с профессиональным интересом относился к мнению своего боя. Но Куан, казалось, не горел желанием продолжать разговор. Впрочем, Моррисона это вполне устраивало, поскольку его ждали почта и другие неотложные дела. Он дал Куану ряд поручений и остался во дворе наедине со своими мыслями.
Во двор, мяукая, вышли два белых котенка и залегли на чистой брусчатке, свернувшись клубочками. Завидев опасных соседей, жаворонок напрягся и, склонив голову, уставился на спящих животных. Моррисон полез в карман и нащупал тонкий носовой платок. Он глубоко вздохнул. «Где она сейчас? — подумал он. — Вспоминает ли обо мне?» Его переполнило желанием.
Библиотека Моррисона, узкая комната с высокими потолками, располагала к отдыху, порядку и учению. На полках, помимо двадцати тысяч книг на более чем двадцати языках, разместились сотни четыре древних рукописей (словари и грамматика), четыре тысячи памфлетов, две тысячи карт и гравюр, и каждый экземпляр был тщательно пронумерован и занесен в каталог. Из всей своей коллекции, в которой были самые разные безделушки, нефритовые изделия и шелка, Моррисон больше всего дорожил именно книгами. Он любил написанное слово, оно позволяло сохранить на бумаге мысли и впечатления, помогало упорядочить их; лишний раз обдумать.