A-Лонг, старший бой Рэгсдейлов, открыл дверь. Забрав визитные карточки, он провел их в гостиную, вышел, вернулся с чашками жасминного чая и только после этого удалился сообщить дамам о приходе гостей. Моррисон, пылая от волнения, попытался успокоить себя изучением декора. Его взгляд задержался на копии известной картины конца девятнадцатого века «Доктор» — портрет хирурга, осматривающего больного ребенка, кисти Люка Филдеса. Моррисон сделал мысленную пометку для Дюма: оба они давно заметили, что те, кто пытается убедить окружающих в своей респектабельности, обязательно вешают у Себя в гостиной копию именно этой картины.
Мензис проследил за направлением взгляда Моррисона.
— Великолепное полотно, — с надеждой в голосе прокомментировал он.
— В самом деле, — с непроницаемым лицом ответил Моррисон.
На лестнице послышались женские шаги. Моррисон поспешил накрыть крышкой свою чашку, и она задребезжала. Мужчины встали. Шаги приближались. Но они явно не были легкой поступью молодой женщины.
— Миссис Рэгсдейл. Спасибо, что приняли нас. Я полагаю, вы хорошо знакомы с майором Джорджем Мензисом.
Миссис Рэгсдейл сделала вид, что очень рада видеть обоих. Однако, когда Моррисон осведомился о мисс Перкинс, на лице миссис Рэгсдейл отразилась такая скорбь, что на какой-то миг Моррисон с ужасом подумал, что Мэй либо умерла, либо вернулась домой в Калифорнию, и у него сжалось сердце.
— Мисс Перкинс крайне нездорова, — сообщила миссис Рэгсдейл. — Боюсь, она слегла с гриппом.
Моррисон, испытав облегчение, тут же предложил свои услуги:
— В конце концов, я доктор медицины.
Миссис Рэгсдейл всплеснула руками:
— Да благословит вас господь, доктор Моррисон! Но она спит. Думаю, не стоит беспокоить ее.
— Конечно, — согласился он, с волнением представив ее в постели.
— Я наложила ей на горло компресс с гусиным жиром, — заверила его миссис Рэгсдейл. — И отпаиваю ее чаем с лимоном.
Моррисон с трудом выдавил из себя улыбку:
— Вижу, она в надежных руках. Пожалуйста, передайте ей наши искренние пожелания скорейшего выздоровления.
— Я все-таки надеюсь, что вы, джентльмены, в любом случае придете отобедать с нами сегодня вечером. Для нас с мистером Рэгсдейлом это будет огромная честь.
Мензис вежливо отклонил приглашение, правильно угадав, что уже исполнил свою миссию. Моррисон согласился прийти.
Возможно, ей станет лучше и она спустится к столу. Прошу тебя, Господи!
Когда вечером он вернулся, Мэй по-прежнему была слишком больна, чтобы присоединиться к ним. Однако сознание того, что он находится под одной крышей со столь прелестным созданием, возбудило его настолько, что вдохновило на необычайное остроумие и разговорчивость за столом, где, помимо него, находились Эдвин Клаф из «Нью-Йорк джорнал» и другие, не столь именитые, корреспонденты, так что позже в своем дневнике он написал: «Я развлекал их очень мило, если не сказать блестяще».
На следующий день Моррисон, уже в одиночку, снова явился к Рэгсдейлам.
— Мне очень жаль, — опечаленно произнесла миссис Рэгсдейл. — Мисс Перкинс поправляется, но все равно она еще очень слаба, чтобы принимать гостей. Сегодня утром она даже не смогла пойти с нами в церковь. Прошу вас, выпейте чаю.
Моррисон остался на положенные десять минут, после чего под предлогом неотложной встречи откланялся.
Седьмого марта, в его третий вечер в Тяньцзине, Моррисон наконец-то встретился с Дюма, который вернулся в город, в «Тяньцзинь Клаб», где их ждал скромный ужин — рыбный суп, жареный ягненок, зеленый горошек, картофель и сливовый пудинг.
— Как продвигаются дела с нашей юной наследницей? — спросил Дюма, смахивая с усов остатки подливки.
— Никак. У нее грипп.
— Ты что же, так и не виделся с нею?
— Нет. — При этом нельзя было сказать, что он не пытался. Он отправил столько любовных записок, сколько приличествовало дружеской заботе о здоровье. Но ни на одну из них не получил ответа. Он заходил к Рэгсдейлам еще несколько раз, чувствуя, что его намерения прозрачны, как стекло. И неизменно ему отвечали: Мэй слишком больна, чтобы спуститься вниз. Впрочем, сейчас он не видел смысла посвящать Дюма в такие подробности. — Я был ужасно занят все эти дни, — равнодушно пожал он плечами. — И некогда было думать об этом.