Дойдя до последней страницы, Моррисон резко захлопнул книгу. Теперь он понимал, почему некоторые критики называли роман «омерзительным» и «насквозь грязным», пусть даже кто-то (несомненно, женщины, скрывающиеся за мужскими псевдонимами) и объявлял его «выдающимся» и «достойным высшей похвалы».
Иллюзия субтропической жары растаяла, уступив место холодной пекинской ночи. Моррисон собирался лечь спать, но прежде решил записать в своем дневнике твердой и уверенной рукой, что «Анна Ломбард» — самый безнравственный роман, который ему когда-либо довелось прочесть. Джордж Эрнест Моррисон мог быть очень строгим судьей чужой безнравственности, и прежде всего женской: Нелли Мельба, императрица Цыси, Анна Ломбард и… Нет! Джеймсон — лгун, мастурбирующий сочинитель.
В ту ночь сны Моррисона были душными и пахнущими жасмином.
На следующее утро, восемнадцатого марта, в воздухе закружили снежные хлопья. Весна, возможно, и отступала, но Моррисон рвался в бой. Он спрыгнул с кровати:
— Куан! Мы едем в Тяньцзинь. Возьми нам билеты на первый же поезд.
Глава, в которой Моррисон млеет от ласк мисс Перкинс, а женские шляпки отвлекают внимание, но ненадолго
Стряхнув снег с ботинок, Моррисон ступил в оазис отеля «Астор Хаус». Вскоре он уже следовал за китайцем носильщиком по знакомым коридорам на второй этаж. Отослав Куана с поручениями, Моррисон сел за столик и набросал записку.
Моя дорогая Мэй, я должен знать… Джеймсон сказал… конечно. Я не верю…
Он порвал листок и написал заново, на этот раз куда более мягкое по тону и нейтральное по содержанию письмо. Затем попросил Куана срочно доставить его по адресу, после чего бой мог воспользоваться выходным. Я разберусь с ней без свидетелей.
Но Моррисон не исполнил задуманного. Стоило ему увидеть Мэй, как сразу стало ясно, что Джеймсон не кто иной, как старый болтун. Это подтверждал ее влажный взгляд. И то, как она кинулась к нему в объятия. С каким нетерпением были сброшены меха, шляпка, перчатки, а следом корсаж, корсет юбки, лиф… И наконец нижнее белье с шуршанием опустилось на пол. А потом был стук их сердец. Ее ищущие губы. Их вкусное раскрытие. И ее искренний восторг от его сексуального возбуждения, и изобретательность, с которой она усилила это возбуждение до крайности. Изголодавшаяся, ненасытная… Все разом растворилось, не осталось ничего, кроме этого сумасшедшего танца, в котором сплелись их тела, вновь завоевывающие друг друга, подавляющие. Не было ни Китая, ни войны, ни осторожности или подозрительности — и разумеется, никакого треклятого Джеймсона.
Потом он крепко обнимал ее, вдыхая кисловато-пряный аромат извергнутой страсти. Как же он ругал себя за то, что прислушался к клевете Джеймсона. Он готов был расплакаться от обиды на собственную недоверчивость. Но Моррисон не умел плакать. Тем более держа в руках столь совершенное, пышущее здоровьем тело, влекущее, словно песнь сирены.
Если бы не поздний ланч с миссис Рэгсдейл и миссис Гуднау в обеденном зале «Астор Хаус», они бы вообще не покинули гостиничный номер.
Миссис Гуднау была супругой процветающего британского коммерсанта, известного соблазнителя чужих жен, который к тому же содержал и любовницу-китаянку. Светское общество мучилось вопросом, известно ли миссис Гуднау о неверности мужа, и, поскольку она всегда пребывала в веселом расположении духа, это лишь усиливало симпатию и сочувствие к ней. Все словно ждали волнующего момента разоблачения гуляки. На самом деле миссис Гуднау, миловидная шустрая женщина лет сорока пяти, не только знала, но и поддерживала своего мужа в распутстве. У нее и самой было немало любовников, в коих однажды побывал даже воин племени кхамба с Тибета, и еще она иногда устраивала оргии с сожительницей мужа — либо у него на глазах, либо без его участия. Моррисон давно подозревал, что она не такая уж невинная жертва, какой кажется со стороны. Мэй, как наперсница миссис Гуднау, подтвердила его догадки. Она рассказала Моррисону, что миссис Гуднау призналась ей в своей глубокой скорби в связи с кончиной королевы Виктории; как заявила миссис Гуднау, если моральные устои при дворе короля Эдуарда, уже прославившегося своим жизнелюбием, рухнут окончательно, ей придется искать другой порок для собственной услады.