Последовало недолгое молчание, нарушенное лишь однажды шлепком выскользнувшего из палочек Мензиса арахиса.
Когда Тцай заговорил, его тон был сдержанным, но не менее убедительным, чем у Моррисона.
— Я всерьез опасаюсь, что нейтралитет, к которому вы так настойчиво призываете мою страну, скорее ограничивает наши действия в поддержку японской стороны. Естественно, включая и любые шаги, предпринимаемые против Русско-Китайского банка. Пожалуйста, попробуйте утку.
Когда ланч был окончен и они распрощались с Тцаем, Моррисон взглянул на часы. Половина второго.
— Что ж, я надеялся на более впечатляющий результат, — признался он Мензису. — Тцай иногда бывает чертовски тупым.
— Он обязательно доложит наместнику все, что ты сказал.
Мензис тут же назвал имя британского инвестора для рудников и железных дорог, которого можно было бы убедить вывести свой капитал из Русско-Китайского банка, если только Моррисон поговорит с ним об этом лично.
До назначенной встречи с Мэй оставалось полтора часа.
— Тогда пошли, — сказал Моррисон, ускорив шаг и с удовлетворением отметив, что Мензис с трудом поспевает за ним.
В три часа пополудни Моррисон уже расхаживал взад-вперед перед оркестровой эстрадой в парке Виктория, пытаясь упорядочить свои мысли и усмирить эмоции. Он был решительным. Сильным. И собирался дать понять этой молодой леди, что он не из тех, кто готов играть вторую и третью скрипку, и уж, конечно, не после этого чертова консула или младшего репортера. Да, она могла иметь их, а они ее, и он пожелает всем троим наивысшего счастья и блаженства, но сам не станет участвовать в этом гареме и соревноваться за ее внимание. Он — Джордж Эрнест Моррисон, старшина журналистского корпуса в Китае, герой Пекинской осады, «истинный пророк» для наместника Юаня, путешественник, писатель. Первый и лучший в своем деле. И уж точно не какой-нибудь юнец, с которым можно позабавиться и не более того. Сейчас, когда идет война и на нем лежит ответственность за проект банкротства Русско-Китайского банка, не говоря уже о каждодневных обязанностях корреспондента газеты, ему есть чем заполнить свои дни и без ее помощи.
— Здравствуй, милый. Извини, я опоздала.
Он обернулся. Его намерения оставались в силе. Но стоило ей устремить на него томный взгляд из-под тяжелых век и взять под руку, как внутри у него все сжалось, и ярость растаяла. Он был захваченной территорией. Все, что он планировал сказать, теперь казалось мелким и бессмысленным. Перед мисс Мэй Рут Перкинс Моррисон капитулировал без боя.
Когда они оказались в постели, Моррисон превзошел самого себя, словно отстаивая свое превосходство над Цеппелином. И был вознагражден сладостными стонами и соблазнительными телодвижениями.
После изнурительного секс-марафона он поднял голову и вытер подбородок тыльной стороной ладони. Она лежала распластанная, с закрытыми глазами. Розоватые соски были напряжены. Его вдруг смутило то, что ее груди смотрят на него, а не наоборот. Он плавно передвинулся наверх и оказался с ней лицом к лицу. Ее глаза тотчас распахнулись.
— Австралиец против голландца. Ну и кто из них супермен? — потребовал он ответа.
Она облизнула губы и на мгновение задумалась.
— Ты имеешь в виду технику или выносливость? — последовал вопрос.
— Наверное, и то, и другое.
— Ммм… победа принадлежит Австралии. Естественно, — произнесла она, медленно растягивая слова, и заерзала под ним. — Но в выносливости нет равных капитану Тремейну Смиту, который целовал меня на «Сибири» от самого Гонолулу.
Моррисон, который уже собирался воспользоваться своим правом победителя и получить трофей в виде новых удовольствий, оцепенел. Картина, представшая его мысленному взору, была слишком живой и яркой, чтобы вселять покой. Он вспомнил, что она и прежде упоминала Смита — в тот первый вечер, когда они пили кофе после ужина в отеле Шаньхайгуаня. И надо же, он ведь ничего не заподозрил. Но разве мог он предположить, что любое мужское имя, пусть и невзначай оброненное, влечет за собой историю ее прелюбодеяний?
— Я надеюсь, — прорычал Моррисон, — он хотя бы изредка поднимался на капитанский мостик?
— Он сделал так, что корабль шел по волнам. Мы еще смеялись над его подтасовкой. Но ты не останавливайся, милый.