Как только они оказались в ее номере, она с привычным нетерпением опрокинула его на кровать:
— Я так соскучилась по тебе.
И вот одежда снова на полу. Мир перестал существовать. Были только они двое. Больше никого…
Моррисон вдруг вспомнил ее рассказ о том, как в Шанхае Мартин Иган несколько дней не выпускал ее из постели. Не спрашивай, одернул он себя. Ответ тебе не понравится. Но он распалялся все сильнее. Не надо. Он боролся с собой. Спроси…
— Это было здесь?
— Что было здесь, милый? О чем ты?
— Иган.
Пауза.
— Мартин? А что с ним? — Она перекатилась на свою половину, небрежно прикрыв бедра простыней, и устремила на него ленивый взгляд. Поигрывая завитком, она ждала его ответа.
Моррисон выдавил сквозь зубы:
— Это было здесь, я имею в виду, в этом отеле, где он… имел тебя?
— Да, кажется, да. А почему ты спрашиваешь?
Почему? Ему вдруг показалось, что молодой соперник, этот чертов красавчик американец с идеальными зубами, лежит сейчас в постели между ними и держит руку на ее груди. Стоило этой картине возникнуть перед глазами, и он уже не мог избавиться от нее.
— Тебе никогда не приходило в голову… — Он едва не задохнулся от злости и не смог договорить. Меня распирает от ревности!
— Что, милый?
Сейчас.
— Что это… — Больно. — Все вокруг… — Я. — Могут пойти разговоры. — Господи, как напыщенно. Почему я сказал именно это, а не то, что хотел сказать? У меня помутнение рассудка! — Тебя видят флиртующей напропалую.
Мэй внимательно посмотрела на него, а потом разразилась безудержным смехом, так что затряслись ее груди, живот.
— Почему тебе так весело? — В его голосе зазвучали нотки раздражения.
Унизительно. Чертовски унизительно! Как будто я один не могу удовлетворить тебя.
— Эрнест, дорогой, неужели ты до сих пор не понял меня? Мне плевать, что говорят окружающие. Всем нравиться невозможно. Хотя тебе, наверное, это удается. А вот мне нет, как бы я ни старалась. Знаешь, даже если завтра я оденусь монахиней, послезавтра все начнут шептаться о том, как вызывающе я ношу повой. Я ничуть не сомневаюсь в том, что мои родители, хотя и пишут, что безумно скучают по мне, втайне радуются, что избавились от меня и скандалов, которыми угрожает им мое присутствие.
— Мне просто не нравится, когда о тебе говорят дурно. Вот и все.
— Но что делать, если мои желания, капризы и деньги, которые позволяют их осуществлять, дают повод для дурных разговоров, — горячо возразила она. — Я просто облегчаю всем задачу и не притворяюсь. Я такая, как есть. Приличия и пристойность интересуют меня меньше всего.
Это точно.
Она вгляделась в его лицо. И чмокнула в нос.
— О, милый, если тебя только это беспокоит, прошу, не переживай. Я не люблю, когда ты такой хмурый. Ты расстроился из-за такой глупости?
Он скованно кивнул головой. Конечно нет. Проблема в том, что тебе нужны все, в то время как мне нужна только ты.
— О, Эрнест, давай не будем ссориться — ни сегодня, ни… никогда. Тем более из-за того, что люди осуждают тех, кому завидуют.
— Лицемерие — явление обычное, — согласился Моррисон. — Не думай, что мне оно ненавистно в меньшей степени.
— Что ж, тогда давай будем честными друг с другом, а все остальные — черт с ними. Если ты действительно расстроен из-за меня, — в ее глазах зажглись искорки, — тогда можешь меня отшлепать, а я покаюсь, что была плохой девочкой. — Сказав это, она встала на четвереньки, чтобы продемонстрировать Моррисону объект наказания, и посмотрела на него так, что устоять было невозможно. — Давай, дорогой, мои Алые врата, мой Раскрытый цветок пиона, моя Драгоценная терраса ждут твой Нефритовый стебель, твою Голову дракона. — Она хихикнула. — Твой Набухший гриб… Уверена, я что-то забыла.
— Мой Коралловый стебель. — Моррисон и сам еле сдержал улыбку.
— Точно! Я даже позволю тебе достать Цветущей ветвью до Полной луны, если ты будешь нежен. — Она повиляла попкой. — Но, думаю, для начала мне не помешает хороший шлепок. Ведь я была такой непослушной девочкой…
Моррисон замахнулся для удара.
— Знаешь, по своему опыту могу сказать, — заметила она, — это очень возбуждает священников.
Занесенная рука Моррисона повисла в воздухе.
Не вспомнился ли ему преподобный Нисбет, которого они встретили той ночью на заставе Шаньхайгуань?
Вспомнился. И без удовольствия. Но всего лишь на короткий миг.
В душе преподобного Нисбета предписанная ему духовным саном любовь к человечеству, как показалось Мэй, боролась с отвращением к людям. Вскоре она убедилась в том, что такая же борьба шла между ненавистью к греху и врожденным пристрастием к нему же.