– Хорошо, давайте. «Симпатичные птички, буду сбивать их в стаи. Перелетные птицы в клетках», – улыбнулась я сама себе. И, наконец, посмотрела на женщину, которая оторвала мне чек.
Лицо: оправа для очков, веснушки, что-то решают зрачки, костлявый взгляд, глаза с кожей, там разные мысли: на ужин будет тыква и все, больше ничего, может быть, курица, если успею, ее жизни явно не хватает сюжета, легенды, которая должна быть правдивой. «Бери кассу, беги отсюда, от тыквы, курица», – кричу взглядом я ей и сгребаю сдачу. У тебя будет все, двое идут по жизни, по небу, над всем миром, над городом, ночью, ночью все моложе.
Солнце расслабится к вечеру, потеплеет, ты тоже, как девушка после шампанского. И мужу ее кричу или не мужу, пусть даже одиночеству: «Сиди, грейся под лучами ее обаяния».
Оставила тыкву в покое. Представила себя мужем. Я лежал на горизонте утра, подо мной постель и смятые простыни, та, что накрыла сверху, топорщилась, у меня стоял на этот день, еще бы – сегодня должна была выйти новая книга, возбуждение на собственную книгу. Муж – оказывается стал великим писателем, как только я уволилась из супермаркета. Много ли надо, чтобы стать музой. Бросить то, что не нравится, перестать думать о тыкве.
Кровать, как футбольное поле, зелененькая трава, рядом пляж, море, потому что полю убрали борта и футбол попер дальше в город, растекся по широким и узким улицам. Жизнь интересная, как игра.
Состояние, будто ты заполняешь кляссер марками, ты птичками заполнил все клетки и получил желанную королеву, а она по совместительству – твоя жена. Совместительство ваше налицо – судя по малышу.
Рядом лежал с игрушками малыш. Нет, она не сможет, она будет бояться, а может, ей нужна эта тыква, на всякий случай, в которую иногда будет превращаться ее карета. Такое может быть и происходит сейчас, ради крошки, которую они с мужем видят королевой.
Как я люблю женщин! Все больше и больше.
Тыква задела ее случайным взглядом, когда она складывала продукты в пакет: – Знала бы ты, как мы тебя любим.
Venga!
Получив знак, Кики подбежал и подал Тино шпагу – эстоке, чтобы тот закончил спектакль. Тино взял клинок и начал долго разглядывать изгиб на конце шпаги.
– Что-то не так?
– Не знаю, Кики, – вдруг понял, что не хочет убивать быка. Тино смотрел в забродившие бычьи от бешеной пляски глаза. danse macabre, – увидел он там закат. Красный, пунцовый, он подсвечивал и без того красный от камня стадион, его галереи, его арки в форме конской подковы, словно следы в красной глине от галопа гигантской лошади, статуи великим матадорам, оцепеневшую статую толпы и его статую, застывшую сейчас над быком и готовую выкинуть руку со шпагой, словно ядовитое жало.
– Vamos, Тино. Venga! Venga! Давай, Тино! – разрывался сзади Кики. – Добей его, Тино, – подхватила команда, а затем весь стадион. Тино окаменел. Он превратился в изящную скульптуру, которая с искривленной эскоте в руке нацелилась в холку быка, словно хотела нырнуть туда целиком и достать до самого сердца. Он вдруг увидел сердце быка, огромное настолько, что куда он ни ткни – попал бы в него. Чужая жизнь показалась ему простой и скучной, если с ней так обращаться. Бык уткнулся в землю, словно подбитый вертолет, с замершими лопостями бандерилий. Солнце закатывалось.
– Еще немного – и с трибун полетят подушки, – переживал вслух Кики.
Город вошел в меня и сел. Я шла по темной улице, пережевывая каменные дома, которые скрипели на зубах, и позже выковыривая их из памяти зубочистками фонарных столбов. Неожиданно в нос ударил куст сирени, будто нашатырь – это заставило почувствовать себя частью природы, вспомнить свой нос, тот немного вздернут на окружающий мир. Не знаю зачем, зашла в магазин, оказалось только для того, чтобы прочесть с ценника какой-то бабуле цену на масло, узнать от нее, что подсолнечное масло подорожало, а значит, и сама жизнь, вышла обратно с чувством исполненного масла. Попался одинокий трамвай с качающимися внутри головами, в аннушках измеряются непутевые головы. Трамвай съесть не удалось, он пробежался холодным ознобом по рельсам вен, и скоро его и след простыл. Рядом в подтверждение чихнул прохожий. Чихал я на вас, на всех, на себя. Все так: чихаешь на других, а насморк у тебя. Рельсы исчезли. Ноги уже наелись асфальта, и эта сытость приходила снизу, не через рот, который тоже был сыт по горло урбанизмом. Вывески на магазинах пытались подсветить мое отношение к их предложениям, ногам было полегче, все же лучше со светом, чем жевать асфальт всухомятку.