Раньше я тоже считала, что мой мужчина должен быть непременно красивым, но со временем поняла, что красота в мужчинах не самое главное, точнее сказать, совсем не главное, между нами говоря – недостаток.
Сидит такой в голове, берет, читает тексты моих ролей, ничего ему не нравится, комкает и бросает, комкает и бросает. Когда текст совсем не лез в голову, чтобы вжиться в роль, я записывала его на обоях в своей комнате, и определенно начинались изменения в жизни, потому что каждый день я упиралась в него до тех пор, пока он не становился моей вегетативной системой Станиславского, до тех пор пока он не начинал течь внутри меня, звучать во мне. Новая роль – новые обои. Меня все время волновал вопрос, как они создаются, тексты… Некоторые калечат, другие – лечат.
«Судя по почерку, она очень разборчива». Герман перекинул очередной «А четыре» в конец сочинения.
– Нет, я не палач, не лекарь человеческих душ. Я скорее музыкант.
– Где-то я это сегодня уже слышала, про музыканта, к которому сбежала Виктория.
– Клянусь, это случилось интуитивно. Я не занимаюсь чужими душами, я работаю исключительно со словами. И в отличие от артистов играю то, что меня волнует. Текст – это оркестр, писатель – дирижер. Очень важно научить их играть громче, тише и главное – по месту, чтобы они звучали. Мелодии этого оркестра зачастую совпадают с мотивами читателя. Я попадаю в цель интуитивно, как только что. Потом они ходят и напевают.
– Я вообще современное читаю с трудом, отдает пластмассой.
– Скорее деревом, по аналогии с рублем. И валюта эта на сегодняшний день нестабильна, она находится в постоянной стагнации. Курс ее определяется спросом, романы выходят от авторов со скоростью ежемесячных журналов. Все это напоминает осень, листопад, в котором можно пошуршать желтой прессой.
– Да, но у них же находятся читатели?
– Они – самые главные редакторы.
– В смысле?
– Если у писателя есть имя, точнее сказать, его имя уже стало брендом, то до текста в издательстве нет никому дела. Самое большее – его прочтет художник, потому что ему надо сделать обложку. Как-то она должна соответствовать теме. Дальше вся надежда на читателя, который ответственнее всех подходит к своей обязанности. Он обязательно купит новую книгу или посмотрит новый фильм. Разве в театре не так?
– В конечном итоге да. Зрители – они все определяют. Остальным до лампочки, что там ставят, лишь бы полные залы, лишь бы касса.
– Лишь бы тыква, – добавил Герман улыбнувшись, давая понять, что он читал Сашино эссе. – Думаю, что сейчас так во всем. К примеру, заседает дума, разве есть дело кому-то до чужих проектов, когда фракция носится со своим. Граждане потом разберутся, когда их коснется. Здесь, как в итальянском частном бизнесе: ты купил пиццу у нашей семьи, я выпил кофе в вашем кафе, есть четкая иерархия, кто кого и за сколько поддерживает. И в кино то же самое. Сняли, поставили в прокат, прокатили зрителя. Куда было путешествие? Доволен он им или нет? Это уже никого не волнует.
– В кино я переживаю, иногда. Даже больше, чем в театре.
– Да ладно, бывает, я тоже пущу слезу, но потом, когда мне объяснят, что шторм снимался в бассейне, а не в море, становится смешно.
– Значит, сюжет зацепил. В книгах ведь тоже от этого много зависит?
– Я к сюжету обычно не привязываюсь. Меня он не волнует. Сюжет, как правило, уже сформирован. Уже есть скелет, и это он уже обрастает впечатлениями, остается им только придать рельефа. Скелету важен язык.
– Мой младший брат в своих играх называет это прокачать героев, в компьютерных играх, – вспомнила Саша, что у нее есть брат.
– Ну, да. Фитнес. Мышцы. В книге, как в жизни, должно быть тридцать процентов вымысла, тридцать процентов личной жизни и тридцать процентов – это истории, услышанные на стороне.
«Прямо как у меня: с разницей, что чужие истории я читала со сцены. Все остальное очень мое, и вымысел, и личная жизнь, ее только тридцать процентов наверное и есть, где остальное? Остальное уходит на вымысел какой-то другой жизни.
– А кому еще десять?
В этот вечер Саше необходимо было поговорить, выговориться. «Не то чтобы мне нужны были уши», – вспомнила она пьесу, где матадора за блестящую корриду премируют ушами убитого быка. «Что могут услышать мертные уши? – улыбнулась она своей фантазии. «Мне для слов нужен был незнакомец, но из моей галактики, чтобы понимал с полуоборота. Со знакомыми по душам не поговоришь, то есть поговорить-то можно, но это, как ни крути, снова сценарий, снова театр, снова зрители – мертвые уши, мне они ни к чему».
Индульто