Наконец Марго не выдержала и сорвала со спины рюкзак. Она достала записную книжку, исписанную заказами деталей и починок механизмов, и перевернула в конец. Ручка щёлкнула и начала чертить грубые глубоко вдавливаемые буквы:
«Мне не плохо, потому что я с этим что-то делаю!» - Яро ответила она, объясняя причину всех своих новообразовавшихся принципов. «Но что я делаю? Если я тонула и желала перестать тонуть, то я просто-напросто утонула. Но это должно было произойти, если ты уже двадцать лет как барахтаешься в воде, не то что бы пытаясь разглядеть, возможно, не существующую, сушу, а даже не умея плавать. Говорит ли это о том, что я просто сдалась, что поленилась и смирилась, успокоилась с неизбежным? Ведь все так делают, что в этом может быть плохого, если все выбирают такой путь? А только то, что мы знаем исход такого пути, но не знаем того, что нас ждёт, если мы продолжим барахтаться. А ждёт нас, по крайней мере, не это тёмное дно холодного солёного океана».
Маргарита дописывала слова дрожащей рукой. Голова уже знала, чем закончится предложение, но рука ещё его выводила, так что слёзы подступили заранее. Но она терпела, сильно терпела, чтобы всё это сказать ему и даже больше. Но не смогла. Сдавив веки, девочка прикусила верхнюю губу и сложилась на холодном камне. Она высказалась и стало так отвратно. Всеми написанными или придуманными словами Клевер тыкал её в привыкшую, успокоившуюся бытовую жизнь. Чем подробнее она вспоминала каждое наигранное удивление, с которым встречала совершенно ей безразличных знакомых, каждую юмористическую передачу, над глупостью которых они с Артёмом могли часами смеяться по вечерам, каждое собрание забитых, вычурных эгоистов, убивающих одинокие вечера, тем больнее становилось внутри.
Но девочка не останавливалась, она желала охватить всё своё неведение, каждую беззаботно прожитую минуту, все бессмысленные разговоры и пустые эмоции, прожитые ею за год. Чтобы ничего не забылось, чтобы она за всё получила. И даже за то, что начинала получать сейчас удовольствие из-за избавления от собственной боли и неприязни. Клевер выжигал устоявшееся из неё, возвращая забитую одинокую девочку, но теперь готовую, привыкшую и окрепшую.
Марго пообещала всё рассказать ему, что только сможет вспомнить. Она писала и писала. Пришла домой и продолжила писать. С каждым эпизодом рождался новый поток слёз, а со слезами вытекала застоявшаяся внутри грязь. Она потела и смеялась сквозь покрывшееся пятнами лицо. Артём не должен был видеть её в таком состоянии, так что она просто, молча, скрывалась от него. Мужчина уже заставал такое поведение с её стороны, и ему оставалось лишь ждать, когда её отпустит, и она сможет ему всё высказать.
Через несколько дней она пришла полностью обновлённой из леса. Клевера за плечами не было. Все листы собрались ею и сложились в почтовый конверт. Конверт этот она пустила туда же вслед за оригинальной историей. Потерянный год не вернёшь, - решила она. – Да и зачем? Вдруг он опять кому-нибудь понадобится, мне же он уже помог и большего не сделает.
Клевер не понимал значение слова «сожаление», в то время как Марго испытывала его, глядя на пропавший год. Герой её книги вынес из этого года только нужное и необходимое. Он не успел, до того как оказался выброшенным, объяснить ей возможность того, что произойдёт. И откуда он мог знать? И поверила бы она ему? Теперь-то, конечно, любой бы утверждал, что обязательно поверил, случись это с ним. И теперь этот любой не понимал бы, почему другие, находясь ещё в начале предстоящего пути, не верят, также как и он в своё время.
Так называемые взрослые всегда тыкают детей в то, что они ещё не доросли и не понимают того, что открывается только с годами. Дети же спрашивают: а что открывается? Просят, чтобы им объяснили, но взрослые только самоуверенно смеются. Они прекрасно помнят, как сами были в том возрасте, когда им говорили, что они ещё маленькие и с нетерпением ждали своего часа. Жалко, что данное время им далось не для того, чтобы открыть младшему поколению неизвестный и таинственный процесс развития, а на то, чтобы тыкать тех, что помладше, своими прожитыми годами, как поступали и с ними.
И хорошо бы было, если бы ребёнок, твёрдо решивший не продолжать замкнутый цикл глупой самоуверенности, ждал бы своего взросления. Он был бы точно уверен в том, что не повторит ошибок своих предков. Он собирал бы данные по постепенному процессу взросления и готовил бы целый доклад для очередного озадачившегося юнца. Чтобы можно было тому сказать своими, известными всем, простыми словами, что, да как, да для чего.