- В смысле? – Книгу эту пишу.
- Ну, если в момент... – Артёму тяжело оказалось собраться, чтобы вести с нами обоими беседу одновременно по одной и той же мысли. – Те люди, которые не дают ему денег, они что делают?
- Не знаем.
- Ну, ты помогаешь, а они?
- Не помогают.
- Вне зависимости, видят они ребёнка этого или нет. Да?
- Ну. – Да.
- И ты, когда не видишь ребёнка, соответственно ...
- Не помогаю.
- А ребёнок исчезает?
- Нет.
- А ему по-прежнему нужна помощь?
- А мы просто закрываем глаза на проблему. – Поняла Марго и я, раз описал данный пример.
- И проблема исчезает. – Да, понятно, что не исчезает, но Артёму нужен был драматичный финал.
Главное не забывать, решили мы с Марго, неправильно, что нас нужно постоянно тыкать в это. Мы должны помнить, знать, ложась спать и просыпаясь, что это есть.
Однако, девочка проснулась утром очень легко. Артём часто в фазе быстрого сна прижимался к ней и приятно согревал. Тем более ночью приснился ей султан страны разъяренных ирисок. Конфеты были злыми и не хотели капитулировать. Вся ситуация казалась такой серьёзной, но не смешной, только если утром. Если бы она стала рассказывать это кому-то другому, то обязательно рассмеялась, сама же задумалась о возможном смысле ночной истории. От ночной истории перешла ко вчерашней, из-за которой, казалось, невозможно уснуть. Чтобы освежить точные воспоминания, девочка достала недописанное письмо Клеверу и перечла.
Вечернее состояние совершенно оставило её. Всё забылось, как будто бы и не было. Тело отдохнуло и готово к новому дню. Оно готово творить, и его не терзает тяжесть дня. Мысли развеяны, а агрессия безделья не льётся на страницы. Приходится выдавливать её из себя только головой. Потому что голова научилась, она вынесла урок от минувшего дня, она помнит всё. Она действует не по чувству, а по мысли, анализируя всё. Поэтому зачастую идёт против системы. Самое главное, не забывать об этом. Что всё это было. Как бы хорошо потом не стало, и как счастливо себя не будешь чувствовать, помни одиночество. Помни угрызения. Помни тьму, окружающую тебя. Что ты думала, что представляла, помни всё, что так сильно чесалось, что грызло изнутри. Оно не закончилось, оно на время оставилось, забылось на тот миг, пока всё как кажется "хорошо". Но это "хорошо" служит для того, чтобы после ещё сильней ударить резким "плохо". И чем отрешенней будет это "хорошо", чем больше будет осознания и воспоминания, тем плавнее наступит следующее "плохо". Только так можно к нему подготовиться и закалить себя.
Артур Робертович сидел с невозмутимым лицом, скрывая два вспыхнувших недовольства внутри себя, оба из которых попеременно сменяли друг друга. Может, не будь одного из этих недовольств, общее самочувствие от другого, как единственного, ощущалось бы сильнее. Но так как они вместе сейчас обрушились на него, то его возмущение стечению обстоятельств в совокупности с перегруженностью вызывали лишь истерический смех, переодически прорываемый из недр его сознания.
Окружающие иногда посматривали на как будто раскашлявшегося человека, но не придавали значения. Улыбка его не была заметна под оформленной бородой. Та постоянно спасала его чин от проявлявшихся эмоций. С годами она обрела насыщенность, густоту и белую седую линию, идущую от уголка губ к заострённому кончику.
Каждое из недовольств постоянно преследовало его с момента вступления на эту должность. Одно, как самое бредовое, связано было с неправильным постановлением ударения в отчестве. Всю его прежнюю жизнь ударение шло на первое "о". Казалось, что невозможно любого иного постановления, даже предположений таких не намечалось. Он гордился тогда своим величавым именем и ещё начинающемся пушком под губой. Но, прибыв на своё новое место, ужасно удивился, что люди, окружающие его, выставляют ударение на вторую гласную "е". Таким образом считал он, имя звучит по-деревенски. Подобно тому, когда старые учителя называют марки известных брендов или перечисляют жаргонизмы.