Моня вылез из пролетки у одного из особняков. Перед парадным входом, который обозначали два мраморных льва, выстроилось конное сопровождение огромного, со всех сторон хромированного авто, сверкающего даже в тени.
Презрительными взглядами абреки проводили подходящего к особняку Моню с большим кожаным портфелем. Зато навстречу ему выскочил молодой франтоватый кавказец в офисной тройке.
– Господин Тагиев вас уже ожидает, – по-азербайджански сказал франт-секретарь.
– Но, по-моему, у меня в запасе еще пара минут, – ответил Моня по-русски.
– Их хватит только на то, чтобы дойти до кабинета, – недовольно и тоже по-русски ответил франт, который подпрыгивал от нетерпения, провожая Моню по роскошной мраморной лестнице.
Маленький и тщедушный чернобородый миллионер Тагиев сидел за огромным письменным столом. Одет он был в строгий европейский костюм, но на голове у него красовалась маленькая папаха из каракульчи.
– Давай еще раз скажи о своих предложениях, – сказал нефтяной магнат, недовольно оглядывая слишком молодого партнера.
Моня, сидя напротив в низком кресле, чтобы посетители смотрели на хозяина кабинета снизу вверх, открыл портфель и достал из него шесть картонных папок.
– Здесь весь капитал «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель». Промысловые поля, железнодорожные цистерны и нефтепровод, морские причалы и танкеры. Кстати, у нас в Сабунчах первый в мире нефтеперегонный завод, второй – в Екатеринославе…
– Этот можешь выкинуть в отхожее место. Екатеринослав – Советская Россия.
– Уже неделю как город заняла конница генерала Шкуро. Комиссаров повесили. Антанта поддерживает генерала Деникина. Шкуро получил английский орден от короля.
– Слушай, без тебя знаю. Что в шестой папке?
По мере перечисления шведских активов Моня перекладывал папки с одной стороны на другую.
– Это недвижимость в Петербурге, Москве, Баку, причалы в Энзели, особняки в Лондоне и Берлине. Всего четыре виллы, двенадцать шестиэтажных доходных домов и три поместья, включая швейцарское.
– Петербург и Москву отправь туда же, где твой завод в Екатеринославе.
– Господин Тагиев, в докладной записке, поданной на ваше имя, я указал, что активы продаются полностью, без изъятий…
– Тогда дальше говорить не будем!
Моня встал, раскланялся. Магнат даже не мигнул. Дверь кабинета перед Моней отворил все время стоявший за его спиной абрек, увешанный оружием, в мохнатой папахе, надвинутой на глаза так, что она перетекала в бороду. Еще два таких же ряженых стояли по углам.
– Слушай, как тебя? Моисей, я знаю, что ты всем свое письмо разослал – и Манташеву, и Мухтарову, – раздалось за спиной у Мони, когда он уже взялся за ручку двери.
– Конечно, – повернувшись к письменному столу, ответил Моня. – Но переговоры начал с вас…
Гаджи Зейналбандин Тагиев щелкнул пальцами. Из боковой портьеры, как из шкатулки, выскочил франт с усиками, встречавший Моню.
– Ты ему папки дай для экспертизы, – хитро прищуриваясь, сказал магнат. – Он тоже, как и ты, Сорбонну заканчивал. А мы с тобой пойдем чай попьем и поговорим о том о сем…
Во внутреннем дворике особняка цвел райский сад. Гуляли, распушив хвосты, павлины, шумел рукотворный водопад, не заглушая, впрочем, пения птиц.
В беседке за большим столом сидели дети от трех до десяти лет, все в одинаковых матросских костюмчиках: только мальчики в маленьких папахах, а девочки в шелковых белых платках. С ними в простом светлом платье пила чай бонна. На маленьком столике в углу беседки пыхтел самовар, рядом с ним стояли навытяжку официанты. Абреки привычно разошлись по углам. Дети встали. Сполз со стула даже трехлетний матрос. Девочки сделали книксен, взявшись пальцами за темно-синие юбки. Мальчики отдали честь. Босой трехлетка тоже тянул руку к виску.
– Вольно! – смеясь, скомандовал отец семейства. – А это воспитательница моих наследников. Миссис Энн Вулворт. Англичанка из Парижа. По-русски она ни бум-бум, но говорить все равно будем на фарси. Я знаю, что вы им владеете.
– Миссис Энн! – окликнул магнат.
Французская англичанка, которая тоже присела в поклоне, подняла голову…
– Хочу вам представить Моисея-ага.
Бонна сделала еле заметный книксен.
Моня замер, а потом шумно сглотнул.
И хотя миловидная рыжая, веснушчатая и черноглазая бонна не производила ошеломляющего впечатления, но Моне показалось, что вокруг нее разливается свет, как в Цвингере вокруг «Мадонны» Рафаэля.
Нефтепромышленник, который все подмечал, вдруг почему-то на английском сказал: