– Исполним в лучшем виде. От нас никакие Левинсоны-Шмеерсоны не спрячутся. Из-под земли любого достану!
И Яровой изобразил нечто похожее на «Яблочко».
Хургин поморщился. Склянский засмеялся.
Спустя месяц.
Моня поднялся из распаренного сабвея. Асфальт проминался под его ногами, обутыми в новые башмаки. Пиджак он перекинул через плечо и максимально распустил узел галстука. Моня нес портфель из натуральной кожи, и по всему было видно, что жизнь у него наладилась.
По дороге к дому на другой стороне улицы он увидел странную картину. Неторопливо шел его сосед Вито Корлеоне, а в нескольких шагах от него в ту же сторону, но отставая и рассматривая витрины, вышагивали Фима и охранник из «Амторга» Яровой, одетый вполне цивильно. Невидимая связь между Вито и этой парочкой была очевидной. Моня сперва дернулся к ним, но тут же остановился. Поставил портфель на землю, затолкал в него пиджак… и побежал.
Он бежал по параллельным узким улочкам, мимо задних дворов, где сушилось белье. Наконец Моня выскочил к своему дому, дрожащей рукой открыл замок в подъезд с той, обратной, стороны, где был маленький палисадник, и, задыхаясь, рванул на чердак. Там он спрятался в темном углу у выхода на крышу.
Моня все рассчитал верно. Спустя пятнадцать минут мимо него уже сосредоточенно, а не расслабленно прошел на крышу Вито, а следом за ним Фима и Яровой.
Слышно было плохо, до Мони долетело только Фимино «устроим там совещание», потом Вито ясно повторил: «Лонг-Лейк, понял, Лонг-Лейк». Моня нашел по световому лучу в стене щель, подполз к ней. Он увидел, как Яровой достал из внутреннего кармана увесистый пакет, обернутый в газету, и протянул его Фиме.
Вито недоуменно разглядывал сверток.
– Идиот, – четко произнес Фима, – кроме «Правды», другой обертки не нашлось?
Фима сорвал с пакета газету. Теперь в его руках было несколько брусков стодолларовых купюр в банковской упаковке.
Вито с безразличным лицом переложил их в свой карман. Компания обменялась рукопожатиями. Первым ушел Вито. В дверях, в двадцати сантиметрах от Мони, он, не оборачиваясь, сказал: «Ключ не забудьте выбросить».
Посланцы из Москвы переждали всего ничего и тоже направились к выходу.
– Приказ не обсуждают, товарищ Яровой. Но выпить сегодня не помешает, – говорил по дороге Фима.
– Вот чую здесь какой-то дух, – повел носом Яровой. – Не нашим пахнет. Может, я пальну в угол, Ефим Абрамович?
– А ты что, ждешь, чтобы в Америке русским духом несло? Отпалился уже. Теперь у тебя другое задание. И то, что ты теперь связан с ОГПУ, ни одна живая душа знать не должна.
– Могила, Ефим Абрамович.
Когда хлопнула входная дверь, Моня вылез на крышу. Поднял газету. Это была «Правда» с портретом всесоюзного старосты (так его назвал Троцкий) Михаилом Калининым. Моня расстелил газету на чердачной балке и сел прямо на товарища Калинина. Сидел и думал. Сидел, пока совсем не стемнело и над ним не зажглись звезды.
Через неделю утром в длинном коридоре «Амторга» навстречу ему бежала заплаканная сотрудница:
– Моисей Соломонович, вы еще не знаете?! Хургин со Склянским вчера утонули! Катались вдвоем на каяке и попали в водоворот!
– Где утонули? – машинально спросил Моня. – На озере Лонг-Лейк?
– Так вы уже знаете! Да, на нем! Провели совещание и решили погрести немного… О, какое несчастье!
Эпизод 8
24 декабря 1925 года
Прощание с Нью-Йорком
Холодный сильный ветер с океана, несущийся по квадратно-гнездовому Манхэттену, сдул с улиц последних покупателей рождественских подарков. По престижной Пятой авеню редкие неудачники передвигались пробежками от магазина до магазина. Лишь один странный долговязый господин с портфелем медленно брел по тротуару, можно сказать, шаркая ногами. Он остановился у одной из праздничных витрин универмага «Сакс» и долго разглядывал «звериную карусель», придуманную местным дизайнером. Игрушечные звери – обезьянки, попугаи и даже бегемоты – кружились под шарманку на разноцветной карусели, производя различные движения, в основном приветственно махали, исчезая за декорацией и появляясь вновь.
«Наша жизнь…» – сам себе сказал на русском господин, которым оказался Моня, и побрел дальше, в сторону Центрального парка. У него там было назначено свидание.
Так, не торопясь, он добрел до главного входа, где у парного памятника героям Гражданской войны мерзла цепочка из нескольких открытых конных экипажей. Казалось, от холода даже лошади съежились, а кучера, сгорбившись, сидели на козлах, закутанные в какие-то попоны, зато не снимая цилиндры с голов.