Рано утром, когда еще было темно, они вышли из подъезда многоквартирного дома. Обнялись. Так простояли пару минут. Потом Анна оттолкнула мужа. Моня, поставив чемодан на плечо, зашагал на станцию.
Анна, сама того не подозревая, по-православному перекрестила удаляющуюся в темноту спину Мони.
Эпизод 9
Январь 1928 года
Кабинет заместителя председателя ОГПУ
Кабинет Генриха Ягоды на Лубянке не отличался ничем от других начальственных кабинетов в стране. Дубовые панели, на стене – карта СССР, над письменным столом – два портрета: Ленина и Дзержинского. Зеленое сукно столешницы, темные портьеры на окнах и большой стол для совещаний, тоже покрытый зеленым сукном.
Поверх сукна были положены две белые салфетки, на них стояли стаканы в подстаканниках. На углу стола по диагонали сидели двое. Сам зампредседателя и напротив него Фима в гимнастерке с темно-синими петлицами и двумя «шпалами» в них. Перед Фимой помимо стакана еще была тонкая картонная папочка с выдавленной надписью «ОГПУ СССР. Строго секретно. Первое оперативное управление». Зампред недовольно помешивал остатки чая. Звон ложечки о хрустальный стакан тревожно разносился по кабинету. Мясистое лицо председателя, белое от постоянного недосыпа, выражало высшую степень недовольства.
– Что делать будем, товарищ Адамс?
– Товарищ Ягода, я сейчас Пшибышевский.
– Что-что? – брезгливо сморщился Ягода, отчего съежилась щепотка усов под его носом. – Какой еще Пиздошевский? Он! – и Ягода поднял палец вверх к потолку, – запомни, поляков не жалует, так что меняй фамилию…
Повисла пауза. Фима покорно склонил голову.
– Кстати, что у тебя с родителями?
– Отец с матерью в девятьсот пятом эмигрировали в Латинскую Америку. Родных братьев и сестер не имею. Связь с родителями утеряна более двадцати лет назад. Восстанавливать ее не намерен.
Ягода удовлетворительно кивнул.
– На каждом совещании наш грузин интересуется: «Где великий пролетарский писатель? Почему он до сих пор греет жопу в Италии?» Мы на тебя сколько икры перевели, а толку?
– Скоро будет, – бодро ответил Фима, – деньги у него почти закончились.
– А с этим что делать? – и председатель ткнул пальцем в папочку, лежащую перед Фимой. – Десять лет ты вокруг околачиваешься… Может, ты его контакты пропустил?
– Не мог, никак не мог, – убежденно ответил Фима. – Вы, Генрих Григорьевич, можете представить себе еврея, который сам все отдал?
– Как тебя сейчас, Казимир Францевич? – вдруг развеселился Ягода.
– Ефим Абрамович, как и раньше, – мягко поправил начальника Фима.
– А я, кстати, Генах Гершенович, – весело сообщил главный чекист. – И что, мы с тобой тоже бы деньги зажали?
– Мы – нет! Мы коммунисты! – гордо ответил Фима и встал, оправив гимнастерку.
– Сядь, Жопошевский. Что за Яровой у вас в Америке на хвосте сидел?
– Сотрудник Главного разведупра. Психически неуравновешен. Нашего объекта посчитал за шпиона. Пытался устроить слежку. Я его сперва завербовал, но потом пришлось устранить.
– Ликвидировал!
– Споил. Узнал, что у него наследственный алкоголизм, и…
– И чего?
– А то, что он сидел в тельняшке на подоконнике восемнадцатого этажа «Амторга», свесив наружу босые ноги в подштанниках, и наяривал «Яблочко» на гармошке. Потом с криком: «Лови буржуев!» сиганул вниз прямо на лед катка Рокфеллер-центра. Мы заплатили неустойку в восемьсот тридцать пять долларов за срыв работы катка.
Ягода во время этого красочного рассказа довольно хмыкал, но потом строго сказал:
– Не до конца все же споил. Он успел наблюдениями со своим руководством поделиться. Ко мне теперь Берзин пристает. Требует им передать клиента!
– Ни в коем случае! – Фима снова вскочил со стула. – Моисей в момент этих ребят вокруг пальца обведет. – Фима прижал к груди папку. – Надо Левинсона возвращать обратно. Скорее всего, деньги Нобеля здесь.
Эпизод 10
18 февраля 1928 года
Гавр. Пассажирская пристань
Моня вместе с толпой ожидал прибытия океанского лайнера. Это было событие, к которому готовились. Сверкала на зимнем солнце медь духового оркестра, хлопали на ветру флаги, качались гирлянды разноцветных флажков. Буксиры, взвизгивая, подталкивали огромную черную тушу с белой надстройкой и высокими черными трубами к широкому причалу, на котором собирались встречающие и стояла цепочка машин. «Иль де Франс» устало загудел длинным протяжным басом.