Моня кивнул, не поднимая головы.
– Напился и выпал из окна. У вас же восемнадцатый этаж?
– Да. Зря, получается, уехали.
– Нас бы все равно из Америки куда-нибудь отправили. Все уже было решено… Наши новые соседи чуть ли не за год мне билеты забронировали и деньги на дорогу выдали. Кстати, каюта тоже была первого класса.
– Они другого не знают, да и следить легче.
– Но мы сейчас тоже в первом?
– Это посольские привилегии. Христиан Георгиевич устроил…
– А это кто?
– Я тебе говорил, наш постоянный представитель, Раковский. Кстати, он меня через месяц-другой в Москву отправляет. Дал сейчас возможность семью устроить. Я тебе завтра квартиру покажу, которую подобрал. Христиан Георгиевич говорит, что, наверное, мне орден в Кремле дадут за отличную работу.
– Ты сумасшедший, Моисей. Какой орден?! Ты работаешь на преступников. Вито Корлеоне – мальчик на побегушках перед ними. Моисей, я тебя прошу, добром это не кончится. Для тебя семья должна быть на первом месте…
– Конечно, Эни, конечно, я же еврей…
– Какой ты, Моисей, еврей?! Ты русский еврей. Это проклятая ветвь.
Но Моня, не отпуская ее рук и глядя в глаза, сказал:
– Береженого Бог бережет. Если я сам за вами не приеду, ни в коем случае в Москве не показывайтесь. Никакое письмо, даже мною собственноручно написанное, никакие известия, даже официальные сообщения, не должны вас заставить покинуть Францию. Пока меня самого не увидите, с места не двигайтесь. Я думаю, все будет хорошо, а это чисто еврейская предусмотрительность.
Тут обернулся Соломон.
– Мама, а я какой еврей? Американский?
Эпизод 11
27 мая 1928 года
Москва. Белорусский вокзал. Арбат и Лубянка
На перроне играл духовой оркестр и лежала ковровая дорожка. Пассажиры спальных вагонов застенчиво по ней шли, отражаясь в начищенной и грохочущей меди. Перекрывая оркестр криком «Поберегись!», катили тележки грузчики.
Остальных граждан из общих и плацкартных вагонов не выпускали на платформу, и они покорно из окон разглядывали расфуфыренное шествие. Постепенно перрон пустел. Последним шел, озираясь, Моня. За ним вез на тележке багаж носильщик, и тут же следом дворники в брезентовых фартуках сворачивали дорожку, а оставшиеся без дела милиционеры в белых касках убегали строиться.
На площади у Белорусского уже бушевал митинг.
К Моне подлетел молодой очкарик в огромном кепи и клетчатых гетрах. В руках он держал блокнот и карандаш.
– Вы тоже из делегации? – закричал он, находясь в двух шагах от Мони.
– Нет, – испуганно ответил Моня. – Я из Бруклина, точнее из Квинса.
– Я корреспондент «Красной нови»…
– Чего красной? – не расслышал из-за марша лейб-гвардии Кекскольмского полка Моня.
– Ну «Новь», журнал такой. А Бруклин – это Италия?
– Нет, Америка.
Корреспондент скосил глаза на Монины чемоданы.
– Миллионер? – прокричал он сквозь грохот меди.
– Скорее, нищий, – подумав, проорал в ответ Моня.
Молодой человек в кепи понимающе усмехнулся.
– Я думал, вы с Горьким!
– Нет, я уже давно не с ним, – признался Моня на ходу.
– Так вы были с ним знакомы?
– Был.
– Близко?
– Достаточно.
– Расскажите, – корреспондент взял наизготовку блокнот и зачем-то лизнул кончик химического карандаша, отчего у него сделался синим язык.
– Мне Горький поручил выбить в Америке его гонорары… – Моня не успел договорить, как два плечистых парня пристроились к нему с двух сторон, оставив позади корчившегося корреспондента, получившего незаметный, но чувствительный удар по печени.
– Моисей Соломонович?! – вопросительно-утвердительно сказал тот, что был постарше. – Мы из Наркоминдела, и нам поручено вас встретить.
Они уже выходили из темного прохладного вокзального зала на солнечную, восторженно орущую площадь, полную людей.
– Что происходит? – спросил Моня.
– Алексей Максимович вернулся, – сообщил тот, что постарше. – Может, даже насовсем, – многозначительно добавил он, глядя вдаль. – Решил, что хватит на чужбине страдать, на родине жизнь все же получше…
– Любая монета имеет аверс и реверс, – заметил Моня.
– Чего? – то ли не расслышал, то ли не понял собеседник.
Они обходили беснующуюся вокруг пустой трибуны толпу. Даже вышедший строем из вокзала оркестр было еле слышно.
Молодой сотрудник догнал носильщика, и они помчались куда-то вбок.
– Ваши баулы сейчас отвезут на снятую для вас квартиру, а мы с вами поедем в нашу главную контору за назначением, – сообщил Моне сопровождающий, подводя его к небольшому автомобилю. Когда они усаживались, сзади будто разорвалась бомба. Это означало, что на деревянную трибуну взошел уставший от Италии Горький.