– Давайте!
Карманный – значит в карман, лучше в правый. А молитвенник, чтобы не поссорились, в левый, к сердцу ближе.
– Идут! Идут!..
Крикнули где-то впереди, в самом конце площади, там, где ущелье-улица. И в тот же миг карабинеры смутными тенями растеклись вдоль домов, исчезая в промежутках каменных стен. С громким звоном упала на булыжник брошенная винтовка. А из уличного проема уже валила толпа, не в сотню, как докладывали, много больше. Знамена дрогнули, ряды начали пятиться.
Дикобраз поморщился, уговаривая себя немного подождать. «Крестные» дона Агостино не солдаты. Не боя ищут – идут за кровью и легкой добычей. Лишь был народ на площади не побежал!..
А если все же побегут?
Закрыл глаза, выдохнул резко. В атаку, бедный солдатик!
Чумба-лилалей, чумба-лилалей, чумба-лилалей! Ла! Ла! Ла!..
И шагнул вперед.
Толпа – слева и справа, он – посредине. Те, что надвигались с улицы, заметили, сбавили шаг. Шедший впереди широкоплечий здоровяк с охотничьей двустволкой махнул рукой.
– Мы не за вами, принчипе! Уходите!..
Князь покачал головой.
– Вы просите? Тогда почему без уважения?
Негромко сказал, однако услышали. Здоровяк, обернувшись, что-то сказал идущим сзади. Первый ряд, колыхнувшись, замер, и Дикобраз перевел дух. Если разговор, значит, стрелять не будут. Краем глаза Дикобраз заметил, как поредели ряды под знаменами. Еще немного, и будет поздно.
Он закусил губу, считая утекающие в Вечность мгновенья. Скорее, скорее, скорее… И тут в уши врезался крик, отчаянный, громкий. Спереди, сзади, со всех сторон.
– Белая! Белая! Белая пришла!..
Князь оглянулся.
Градива!
– За нами! За наши грехи! Бежим!..
Ее шаг был ровен и красив, рука, как и прежде, придерживала подол пеплоса, в серебряном венце неярко горели синие самоцветы. Артемида. Диана. Шагающая… И только с лицом что-то не так. Прежде, издалека и в ночной тьме, оно виделось прекрасным, но даже неверный вечерний свет сорвал покровы. Не лицо – маска белого гипса, холодная и мертвая… Князь поднял руку, останавливая призрак, и Градива, словно наткнувшись на невидимую преграду, замерла на месте. Из-под пеплоса взметнулся знакомый черный ствол – Bergmann MP.35. Дюжина шагов – не промахнуться. Кто-то вскрикнул, в толпе закипел водоворот, одно из знамен пошатнулось и упало, но Дикобраз не сдвинулся с места. Секунда, другая, третья… Тот, кто был в маске, поднял оружие, принялся дергать затвор…
Легкий веселый звон – по булыжнику покатился острый стальной стержень.
– Ударник, – пояснил Дикобраз, вытирая ладонь платком. – А еще я слегка усовершенствовал спусковой механизм. Тренируйте указательный палец, синьор капитан!
Назвавшийся Градивой сделал шаг назад, рука метнулась к поясу…
– Рдах! Рдах! Р-рдах!..
…Дрогнула, опустилась. Тело в пеплосе начало заваливаться на бок.
– Р-рдах!..
Упало. Дернулось. Застыло.
Джузеппе Гамбаротта опустил руку с пистолетом.
Встретились возле трупа – детина с двустволкой, подеста и Дикобраз. Вначале просто стояли, медля, затем подеста, резко наклонившись, сдернул маску с лица Шагающей.
– Канди, – поморщился он. – Я так и думал. Актеришка!..
– Отца и его охрану расстреляли из чего-то похожего, – здоровяк указал прикладом на упавший «Бергманн». – Браво, синьор Гамбаротта! Вы поступили, как настоящий мужчина. Но этот мерзавец был не один.
Сзади послышались крики. Князь обернулся.
– Вы правы, синьор. Вон, второго ведут.
Бригадира волокли сразу четверо, еще двое бежали сзади, время от времени угощая усача увесистыми пинками. Дикобраз грустно улыбнулся. Свобода…
– Остальных тоже найдем. Новое правительство отдаст их всех под трибунал.
Сын «крестного» задумался.
– Мы властям не верим, наших предков обманывали веками. Князья, епископы, короли – все они враги крестьян. А теперь нами правят чужаки из Рима. Вы, синьор подеста, служите им, а не Лукании. Муссолини много обещал, только где он теперь, этот Муссолини? Кто поручится, что нас вновь не обманут? Кто может дать такое слово?
– Я, – негромко ответил князь Руффо.
Красная полоса заката исчезала за черепичными крышами. На камни Матеры, города, заставшего юность этой земли, неслышно ступила Мать-Тьма.
Трое мужчин стояли над трупом.
Пистолет на столе, под левой рукой. Уже привычка, в воздухе правая занята. Стол картой застелен, на этот раз не Москва – весь СССР. Прямо на карте листок бумаги, пока еще чистый. Карандаш рядом, как и пустая чашка кофе.