«Смотри!» – Смерть толкнула в плечо.
И он увидел комнату, дорогой гостиничный «люкс», бордовые шторы на окне, пепельницу на прикроватном столике, кроваво-красное пятно ковра и безвкусную бронзовую люстру.
– Я зд-десь! – девочка выглянула справа из-за двери. – Д-докуривала, чтобы мама не в-видела.
…Вздернутый острый нос, твердый мужской подбородок, светлые, как и у матери, волосы.
Подбежала к столику, затушила сигарету. Повернувшись, закрыла ладошкой левую часть лица.
– Зд-драствуйте! Я – Гертруда В-веспер. Н-не обращайте в-внимания, я з-заикаюсь н-немного, и щека иногда д-дергается. Доктор г-говорит, что это п-последствия афферентной н-нервной имп-пульсации. Н-ничего, п-пройдет! Так в-вы летчик?
Подоконник обернулся гладким холодным льдом, и Лейхтвейс беззвучно скользнул вниз, на пыльный асфальт двора.
«Трансваль, Трансваль, страна моя, ты вся горишь в огне!..»
Он стал на колени, склонил голову…
С. То, что было в книге «Лонжа»
Эпилог после эпилога.
Наследник Птицелова. – «Нет мыслям преград!»
…Порезы на лице наскоро смазали йодом, прошлись щеткой по пиджаку. Руководивший всем чин с сигель-рунами в петлицах лично поправил примятый воротник. Отступил на шаг, скривился, словно лимон сжевал, махнул перчаткой.
– Па-а-ашел!..
Огромная приемная, фюрер в серой шинели на стене, знамена в ряд, толпа в черных мундирах. Провели, держа за локти, стоящие расступались, образуя узкий коридор. Наконец, высокие двери, створка приоткрыта. Один из конвоиров пихнул в спину, другой успел дохнуть в ухо:
– И чтобы смирно там!
Когда отпустили, Лонжа машинально, не думая, поправил пиджак, провел ладонью по светлым волосам, смахнув попавшую под пальцы щепку. Вспомнилось, как выходил на арену, под звуки оркестра и трубный глас шпрехшталмейстера:
– Пара-а-а-д! Ал-л-ле!..
Вот и парад. Последний…
Перешагнув порог, скользнул взглядом по очередному фюрерскому лику, на этот раз бронзовому, и только потом поглядел на того, кто выходил из-за стола. Такой же «черный», как и все прочие, щекастый, при пенсне, жидкие волосы зачесаны назад, на узких губах – радостная усмешка.
– А вот и вы, господин Виттельсбах! Пришлось за вами побегать, даже волноваться начал.
Генрих Луйтпольд Гиммлер, вновь одарив улыбкой, кивнул на один из стульев возле длинного, буквой «Т», стола.
– Прошу!
Лонжа садиться не стал. Подошел, взялся за спинку, на малый миг закрыл глаза. Вот все и кончено. Так быстро! А он ничего толком не успел.
Жаль…
– Ну, как хотите, – хозяин кабинета, решив не настаивать, шагнул поближе. – Как видите, не утерпел, затребовал вас сразу к себе. Не каждый день доводится лицезреть коронованную особу.
Взглянув близоруко, снял пенсне, протер, вновь водрузил на нос.
– Мы с вами, господин Виттельсбах, почти родственники. Я – крестник вашего двоюродного дяди, мой отец был его учителем. Как и вы, коренной баварец, уроженец Мюнхена, приверженец наших старых традиций и, между прочим, в некотором роде наследник короля Генриха Птицелова.
Стерев усмешку с лица, сжал руку в кулак.
– Только ловлю не птиц, а врагов фюрера и Рейха! О чем вы думали, Виттельсбах? На что надеялись? Все ваши старания – глупая детская возня, только расплачиваться придется по-взрослому. И вам, и вашим подельщикам!
Лонжа пожал плечами.
– Я попытался.
Наследник Птицелова понимающе кивнул.
– Из любви к отечеству. Нет, Виттельсбах, ваши земляки – искренние патриоты Рейха, Бавария – колыбель и оплот национал-социализма. А кучка отщепенцев, которые поддержали вашу авантюру, давно уже в наших руках. Не хватало только лично вас. Оцените операцию! Быстро, красиво и эффективно, уверен, вы даже не поняли, как мы сумели все провернуть. И когда следователь скажет: «Мы знаем все!» – это будет не хвастовство, а чистая правда.
– Ваши коллеги в Италии тоже были в этом уверены, – Лонжа улыбнулся разбитыми губами. – А о моем аресте вы даже не решитесь сообщить в прессе.
Гиммлер резко, словно от удара, обернулся.
– А кто вы, собственно, такой? Мальчишка-эмигрант, надевший на голову музейный экспонат? Вы – самый обычный самозванец, Виттельсбах, вас не признало ни правительство Франции, на что вы рассчитывали, ни правящие монархи, ни ваши собственные родственники. Ни о чем сообщать не станем, незачем мутить умы. А ваша судьба – лагерь и печь крематория.
– И вы, господин Гиммлер…