– Так точно, господин гауптфельдфебель!.. Между прочим, людей вашего психотипа очень легко допрашивать. Вы боль плохо терпите и крови боитесь. Скверно то, что как только начнете говорить, боли станет больше. Вывернут до донышка – и горло перережут. Или скончаетесь от шока, что, знаете, тоже неприятно. Но быстро умереть вам не дадут, не надейтесь!
– Психоти… Да что вы себе позволяете? Да я вас!..
– Мой совет: стреляйтесь сразу. А чтоб не так страшно было, целиться лучше не в сердце, а под подбородок, чуть выше кадыка. Затылок, конечно, снесет, зато ничего не почувствуете.
– Вы… Вы, Таубе, почувствуете, когда я напишу на вас рапорт.
– Поверьте, господин гауптфельдфебель, наш полковник посоветует вам то же самое.
– Любимчик! За начальство прячетесь? А все равно у вас, Таубе, службы не будет. Уже сейчас с вами никто в полку общаться не желает. Даже койку Банкенхоля не заняли, хотя она удобная, нижняя. Для ваших сослуживцев вы – никто, штабной зазнайка, пустое место. Это я вам не со злобы говорю, так оно и есть.
– А мне, господин гауптфельдфебель, как-то все равно.
Во сне у него было свое небо, личное, куда нет доступа никому. Разбойничье небо Лейхтвейса… Внизу тучи, густые и черные, пронизанные острыми разрядами молний. Стерегут дорогу вниз, к недоступной земле. Выше – только легкие перистые облака, острые небесные стрелы. Потом кончались и они, а дальше разверзалась синяя холодная бездна. Ночи нет, над облаками стоит вечный полдень. Здесь – его мир, невероятно огромный, но все же конечный. За синим зенитом, за пронизанным солнцем простором, лежит иная земля, чужая и манящая. Если подняться слишком высоко, небо начинает темнеть, воздух становится вязким, твердеет, оборачивается камнем, горизонт свертывается в сферу, красную, словно вечерняя заря. Далекая планета, имеющая много имен. Аргентина, Монсальват, Клеменция… Лейхтвейс знал: туда его не пустят, он – лишь пришелец, случайно приобщившийся к тайне. Однако крылатый марсианин все равно вновь и вновь взмывал к самой границе небес, нащупывая скрытую тропу. Он сумеет, он упрямый.
…Извилистая белая молния, вместо острия – острый излом. Посреди две белых буквы – «В» и «О». Ее личный знак, маленькая нашивка на летном комбинезоне…
– Фройляйн инструктор, – спросил он однажды. – Место, откуда вы прибыли… Там, наверно, лучше, чем у нас?
Пошутил, причем не впервые. Однако на этот раз Вероника Оршич ответила очень серьезно:
– Чем-то лучше, чем-то и хуже. Два мира, очень похожи, не стоит менять один на другой. Но есть еще небо, космос, межзвездный эфир. Только там я была по-настоящему счастлива.
Посмотрела прямо в глаза.
– Но тех, кого люблю, нашла на Земле.
А может, такого разговора и не было. Просто приснилось…
Колокол храма Мадонны Смуглолицей ударил три раза, и князь понял, что пришел не в добрый час. На улицах-ущельях Матеры неожиданно пусто, несмотря на ясный день, площадь же полна народу. Стояли молча, плотной угрюмой толпой. Женщин и детей нет, только мужчины. Кто-то, стоявший в первом ряду, у самых ступеней муниципалитета, держал в руке флаг.
Черный флаг…
На гору Дикобраз не поднимался уже несколько дней. В гостинице тихо и спокойно, даже кладбищенский пес, отголосив свое, не нарушал ночной покой. Гости не приходили, зато приносили газеты, «Иль Пополо д’Италиа» и местную, выходившую в Эболи. Хорошо, да только скучновато. Каждый день князь приходил к древним руинам, что возле подъема на Кавеозо, смотрел вверх, убеждая себя в простой мысли: в Матере делать нечего. Не его это война, и беда – тоже не его, чужая.
И все-таки выбрался. Как стало ясно, очень вовремя.
За толпой, справа от входа в муниципалитет – два авто, легковушка и карабинерский автобус. У дверей скучали двое незнакомых парней в форме и при оружии. Еще несколько человек собрались возле храма, как раз там, куда ступала Градива. Дикобраз остановился на противоположной стороне, не зная, куда идти. В Матере он чужой.
Вновь заговорила колокольная медь. Люди крестились, кто-то попытался подняться на крыльцо, но служивые не пустили, заставив вернуться. Князь немного подумал и направился к храму. Вскоре он понял, что направлением не ошибся, именно там собрались интерно. Их оказалось неожиданно много, больше двух десятков. Вероятно, пришли все.
Поздоровался. Ему ответили, кое-кто приподнял шляпу, но больше ни слова. Дикобраз присмотрелся внимательнее и понял. Среди одетых кто во что ссыльных темнел карабинерский мундир.