– Почему письма не получаете?
– Потому что не пишут, господин унтер-офицер!
Взводный укоризненно покачал головой:
– Я вам что, Таубе, почтальон? Держите!
Белый конверт, самый обычный. Адрес части написан женской рукой, обратный тоже: «Берлин. Главпочтамт, до востребования».
Мелькнула и пропала мысль о впавшей в эпистолярный раж Цапле. Лейхтвейс взвесил конверт на ладони. Нет, не письмо, внутри что-то твердое.
Время до отбоя еще оставалось, и Лейхтвейс пристроился на маленькой скамеечке возле курилки. Никто рядом не сел, горные стрелки бодро дымили в сторонке, время от времени бросая взгляды на «секретчика». Говорили же вполголоса, явно не желая, чтобы горный стрелок Таубе услышал. Кажется, его уже произвели в стукачи. В иное время Лейхтвейс бы здорово обиделся, но теперь ему было все равно.
Сложенный пополам конверт – в кармане. То, что было внутри, прямо здесь, рядом, на деревянной скамье. Увидят, не беда. Самая обычная фотография без подписи и даты. На снимке – дом в два этажа, крыльцо о трех ступенях и приоткрытая дверь. Никто не сообразит, он и сам понял не сразу. Вероятно, потому, что снимали не с крыши, со двора. Слева – гараж, справа – будка охранника…
– Они тебя найдут!
Девочка в сером платье со смешной сумочкой через плечо незаметно присела рядом. На него не взглянула и не разжала губ. Слова сами всплыли в сознании, словно пузырьки из бездонного омута.
– Уже нашли, – так же неслышно ответил Лейхтвейс. – Можешь радоваться, за твоих близких отомстят.
Ответа не было, как и самой девочки. Пустая скамейка, фотография дома в предместье Пасси, поздний летний закат – и он сам, приговоривший и приговоренный. Уже не Лейхтвейс – Никодим. Но вот дальним легким ветерком донеслось еле слышное, почти неразличимое:
– Не хочу… Не хочу, чтобы снова умирали…
Все похоронные оркестры играют одинаково. И сами похороны похожи, побывал на одних, и больше не захочешь. Только кто спрашивать станет?
Завывания труб, тоскливый голос скрипки, мерный бой барабана.
– Бум! Бум! Бум!..
Шествие растянулось по всей улице, катафалки уже подбирались к каменным кладбищенским стенам, хвост же только спускался с вершины Кавеозо. Князь и не думал, что в Матере так много жителей. Пришел стар и млад, выбрались даже мрачные пещерные насельники. Процессия словно собрала и живых, и мертвых.
Дикобраз наблюдал за действом со стороны. Не от входа в гостиницу, где столпились местные, из соседних домов, а с противоположной стороны, спиной к зеленой террасе. Ни его, ни прочих интерно не позвали. Чужаки!.. Не было в процессии и крестьян, приехавших в город. Они тоже смотрели с обочин, оттеснив подальше терпеливых осликов. Свои провожали своих…
Вслед за первым катафалком несли знамя, не черное, а многоцветное, городское. В центре герб – телец под золотой буквой «М» и тяжелой княжьей короной. Моя Земля принимала в свое лоно убиенных на ней.
– Бум! Бум! Бум!..
На похороны, словно на смотр, явились все. Прямо за знаменем шествовал синьор Красный Нос в окружении домочадцев. В этот день Луиджи Казалмаджиоре, секретарь муниципалитета, был трезв и серьезен. Проходя мимо гостиницы, поглядел в сторону крыльца, словно надеясь кого-то увидеть. Князь прикинул, кого именно. Выбор не слишком велик…
Все прочие тоже на своих местах: подеста, усатый бригадир, его карабинеры, почтмейстер при парадном мундире, и даже шофер, подвозивший Дикобраза от автобусной стоянки до города. Шли тихо, почти не переговариваясь. Только барабан старался за всех:
– Бум! Бум!..
Князь подумал, что самое время появиться кому-то за левым плечом. Он потому и перешел улицу, приманивая. Вот прямо сейчас соткется прямо из горячего воздуха…
Поглядел – никого. Огорчиться, однако, не успел.
– Очень странный день, синьор Руффо. Не находите?