Хитрец, которой помладше, вскинулся:
– Цеха у нас остались. Если что, снова развернемся, не пропадем.
Умолк, вздохнул невесело.
– Оно, конечно, разленился народец. Но что с нами-то, принчипе? В смысле, с Гальяно и с подестой его?
Князь поглядел на стол. Что у нас есть? Бутыль да четыре глиняные рюмки. Небогато, но в каком-то фильме герою хватило и картошки из чугунка.
– Смотрите, синьоры. Гальяно и всем жителям его предстоят испить чашу. Может быть, такую…
Рюмка первая, синьора Красного Носа.
– В ближайшие недели подеста попытается захватить соседний городок. Он уже послал туда своих карабинеров. Но другие коммуны этого не допустят, будет война. И я не завидую славному городу Гальяно.
Рюмка легла на бок. Маленькая красная капля выкатилась на белую скатерть.
– Может быть, у подесты хватит рассудка отвернуть в последний миг. Однако этим он покажет свою слабость, потеряет лицо. Ему понадобится помощь, иначе…
Вторая рюмка, хитреца старшего, угрожающе накренилась над скатертью.
– Единственный город, который согласится помочь, находится на севере. В нем правит тоже бывший ветеран, но не капрал, а ефрейтор.
– Сан-Мауро, – не дрогнув лицом, подсказал хитрец. – Там вообще варвары живут.
– Сан-Мауро… Нам, то есть городу Гальяно, придется стать его младшим союзником. А ефрейтор наверняка ввяжется в большую войну, значит всем его друзьям придется тоже идти на фронт. И свой город погубит, и…
И эта рюмка на боку – яркие капли на белом холсте.
– Представим почти невозможное. Соседи махнули на Гальяно рукой и оставили жить по воле подесты. Воевать он уже не станет, зато начнет со всеми ссориться. Он ведь обещал сделать из маленького городка чуть ли не империю…
– Латинскую, – глядя куда-то под ноги, бросил синьор Красный Нос.
– Его соратники почувствуют себя обманутыми, подеста перестанет быть героем, а затем уйдет и страх. Гальяно – город очень бедный, в нем все уже давно переделили, значит, начнут дележку по-новому. Сначала с руганью, а после и со стрельбой. Это продлится еще несколько лет, но в конце концов…
Три рюмки рядом – в красной, в цвете крови, лужице.
– Невесело как-то выходит, – рассудил старший хитрец. – Вы бы, принчипе, для этого Гальяно чего повеселее бы придумали. А то и в самом деле, хоть ковчег строй.
Дикобраз улыбнулся.
– Сделаем так. Постарайтесь, чтобы в Матере все было в порядке. А я…
Протянув руку, взял рюмку, плеснул вина из бутыли.
– …Тоже постараюсь.
Алессандро Руффо ди Скалетта выпил свою чашу.
Лейхтвейс поглядел сквозь давно не мытое стекло и едва сдержался, чтобы не дернуть что есть сил за оконную ручку. Вырвать шпингалет, распахнуть обе створки, вдохнуть свежего воздуха и заорать во весь голос. Что угодно, хоть просто «А!»
– А-а-а-а-а-а-а-а-а! Выпустите, не хочу! Не хочу-у-у-у!
В каменном бункере было куда уютнее. Даже не скажешь почему, может оттого, что игра шла на равных. Или он – или его, на войне, как на войне. Здесь же благородный разбойник чувствовал себя мышью под плинтусом. Окна открывать нельзя, входные двери тоже, к ним даже запрещено подходить. И голос лучше не повышать. Радио включать, так и быть, позволили, однако чтобы не слишком громко. А еще следовало проявлять осторожность, бдительность и на все неожиданности реагировать правильно. Как именно, Цапля даже не стала растолковывать. Мол, взрослый уже, разберешься.
Были еще книги, однако шкаф, как назло, стоял в запертом на ключ кабинете. Из всего богатства прежние обитатели оставили на кровати в спальной старое издание детской книжки про Макса и Морица. Лейхтвейс решил, что нарочно, издевки ради. «Много есть про злых детей и рассказов, и статей. Но таких еще проказ и не слыхано у нас!»
Маленькая квартирка где-то возле Потсдамского вокзала стала даже не тюрьмой, а палатой сумасшедшего дома, где самое место проказникам Максу и Морицу. «Эти скверные мальчишки не читают умной книжки…»
Разумом он, конечно, все понимал. В Берлине одному делать нечего, да и не знает он столицу. Даже одежды подходящей нет, не гулять же по Унтер-ден-Линден в полной форме горного стрелка! Однако на душе было кисло. «Марсианин» еще никогда не примерял мышиную шкуру. Ощущение оказалось не из приятных – сиди, вздрагивай от каждого шороха и жди, пока за тобой придут. «Ах, за то судьба жестоко наказала шалунов!» Цапля даже запретила трогать лежавший на столе «люгер», когда Лейхтвейс вызвался его почистить. Пистолет – на тот самый крайний случай.