— Секунду, — что-то заставило Диму не прерывать связь, а молча стоять и слушать. — Бросить это дело ты не можешь, по той простой причине, что уже вовлек в него посторонних людей и посторонние интересы, так что уж будь любезен расхлебывать то, что заварил. И для начала, покажи телеграмму Эскулапу, когда он придет.
Молохов снова ощутил уплывающую куда-то вниз почву уверенности в себе. Так всегда бывает, когда события начинают окончательно выходить из-под контроля. Вместе с чувством растерянности накатила усталость.
— Кто вы такой, а? — тихо спросил он. — Что вы за птица?
— Конкурирующая организация, — пояснил майор, впервые начав говорить своим натуральным голосом. — По ряду причин я не могу встретиться сейчас с господином Эскулапом лицом к лицу, поэтому ты послужишь нам своего рода посредником. Для начала же, повторяю, покажи ему текст телеграммы.
— Иди ты на… — выкрикнул Молохов. — Я не буду играть в ваши гребаные игры.
— Строптивый ты, — вздохнул Скал. — Впрочем, я и сам был таким… когда-то. Ладно, — размытый голос приобрел жесткие очертания. — Сейчас к тебе зайдет старый приятель, он со мной виделся сегодня и объяснит, как себя следует вести. Вы с ним сейчас в одной луже, так что делай выводы. Пока.
Швырнув трубку вместе с телефоном в дальний угол, Дима стоял у стены и кусал губы до тех пор, пока не прозвенел звонок у двери. Прежде чем пойти открывать, Дима вдохнул не по-ноябрьски теплый воздух и открыл дверцу бара. Вытащив наружу полупустую бутылку «Московской», он поплелся в прихожую.
Замок, как всегда, заело, но сегодня Дима не стал сдерживаться и так пнул дверь, что ручкой сбил штукатурку со стены. Взглянув в проем помутневшими глазами, Молохов медленно поднял вверх бутылку и обхватил горлышко пересохшими губами. Водка лилась в горло, за рубашку и за шиворот. Вскоре пустой сосуд упал на пол.
— Заходи, Бомж, — вяло падая на колени сказал Дима. — Мы ведь с тобой в одной луже.
Генка не ответил, продолжая смотреть укоризненным взором на отключившегося Молохова, которому наконец посчастливилось на какое-то время забыть Бомжа, повешенного на лестничных перилах.
5
Все человечество делится, в сущности, на профессионалов и любителей. Поскольку знать все на свете невозможно, то даже будь вы многоталантливым человеком, всегда найдется тот, кто в какой-то конкретной области будет более компетентен, чем вы. И упаси вас Бог, кем бы вы ни были, встретится с профессионалом по темным делишкам.
Первой мыслью, пришедшей в голову очухавшегося Молохова была:
“А я-то думал, что это у меня голова болела утром. Вот что такое головная боль.”
Кровь долбила черепную коробку с безжалостностью сумасшедшего дятла, грозя расколотить ее, как пустой орех. Не открывая глаз и тихонько постанывая, Дима сполз с дивана на пол и бесцельно зашарил в воздухе пальцами, сам не зная, что ищет. Тем не менее, что-то он нащупал. Это что-то походило на стакан с ледяными гранями.
Потом он наткнулся на чьи-то пальцы.
Дима отпрянул назад с такой стремительностью, что боль достигла своего максимума, сразу после которого отключается сознание. Но как раз таки эту блаженную грань Молохову преодолеть не удалось. Скорчившись, он рухнул на пол и уже не сопротивлялся, когда ему приподняли голову и влили в рот какую-то жидкость. Диму усадили, чтобы вода с растворенным в ней
“Алказельцером. Узнаю по вкусу.”
лилась в горло без помех. Благодаря этому, а также 10 минутам лежания на диване с холодным полотенцем на лбу, Молохов наконец очухался и смог безболезненно открыть глаза.
В кресле, рядом со стройным силуэтом старинных часов сидел давешний старик и держал в руке трижды проклятый номер «Вечернего звона».
— Скажи, дед, — хрипло проговорил Дима, — почему вот так просто человека отправляют на тот свет? Фактически ни за что. Я понимаю, время такое и все же.
— Чушь, — сказал Эскулап, сворачивая газету и глядя поверх больших очков в золотой оправе на Молохова, смотревшего с полудетской требовательностью. — Времена не меняются, как и люди. И 200 лет назад людей убивали из-за того же, за что убили твоего приятеля сегодня.
— За что же это?
— Ты Дюма читал? «Три мушкетера». Конечно читал, что я спрашиваю, — старик откинулся на спинку кресла. — Так вот, помнишь, как Атос утешал Д’Артаньяна: «Любовь — это игра, в которой выигравшему достается смерть». Ты и твой покойный приятель ввязались в игру, которая на любовь совершенно непохожа, так что смерть достается проигравшему.