Что это бурлит там, внизу, размышлял он, какое-то недоброе месиво… И говорил себе: я в чужой стране.
Прямо под его окном находилось несколько ларьков, торговавших кожаными изделиями — поясами, ремнями, патронташами, а также военными фуражками, флагами и знаками различия. Фотограф устанавливал старую массивную фотокамеру на деревянной треноге перед натянутым полотном, на котором был намалеван самолет. С вертящимся пропеллером он летел сквозь облака. Над сиденьем пилота в полотне было вырезано отверстие. На заднем плане среди облаков виден был второй самолет с красными звездами на крыльях. Он падал вниз, охваченный пламенем.
Вокруг фотографа толпилась масса народу. Солдат уговаривал женщину. Она еще ломалась, но руки ее уже приглаживали темные волосы, поправляли гребень с красными и зелеными цветами. Когда она вытащила зеркальце и губную помаду, фотограф, терпеливо ожидавший рядом, подскочил к аппарату, снял заслонку с объектива и, наклонившись, сунул голову под черный платок. Женщина меж тем зашла за полотно. Ей лишь с трудом удалось просунуться в отверстие, слишком тесное для ее бюста. Толпа сопровождала ее старания громким хохотом.
Теперь красотка сидела в самолете, не смея пошевелиться, вся пунцовая от смущения. Солдат же, наоборот, чувствовал себя польщенным веселостью толпы. Он был горд и женщиной, и ее бюстом. Он тоже громко смеялся и радостно постукивал тросточкой по заду фотографа, скрывшегося под черным платком. Фотограф надменно нажал на резиновую грушу, и толпа снова покатилась со смеху.
Потом все разбрелись, обсуждая виденное. Солдат и его девица вновь стали каплями в человеческом море. Крепко обнявшись, они ушли.
Бертрам отошел от окна и прилег на кровать. Он страшно устал, ему чудилось, будто вдали он слышит что-то похожее на стрельбу… Он заснул. Проснулся он от диких криков на площади. Это продавцы газет предлагали прохожим вечерние выпуски. Бертрам посмеялся над своими страхами — а что ему, собственно, померещилось? — но ощущение неуюта не покидало его.
За ужином в ресторане отеля капитан Бауридль сообщил, что следующий день они проведут в Кадисе.
— Но нам это только в радость! — сказал он, многообещающе потирая руки. Он предупредил всех, что испанские вина чрезвычайно тяжелы, посоветовал на закуску взять артишоки, но всего оживленнее он ратовал за каракатиц, впрочем, оценить их по достоинству смог только Штернекер. Завильский счел, что это смесь кожи и резины. Капитан Бауридль пропустил его замечание мимо ушей. Жуя, он вспоминал Альмут Зибенрот. Как она тогда удивилась. «Каракатица?» — спросила она. Бауридлю вспомнились и дурацкие анонимные письма. Она, мол, лейтенантская любовница, он, мол, станет посмешищем среди своих офицеров… Забыв собственный совет, он большими глотками пил тяжелое испанское вино.
Во время десерта он дал Бертраму поручение. Пропал один чемодан, и Бауридль приказал Бертраму утром отправиться в порт, проверить, не остался ли чемодан на судне. Сопровождать его будет испанский офицер.
Испанец, тот самый полноватый, с побитым оспой лицом, капитан Сиснерос, явился только во второй половине дня. Вдвоем они поехали в порт. На причале возле корабля стояли большие ящики с надписью «Крупп — Эссен, сельскохозяйственные машины». Их только что выгрузили. Значит, это наши самолеты, подумал Бертрам.
На борту его приветствовал штурман. Сказал, что капитан живет в городе. Пока они беседовали, краны подняли на борт три длинных, плоских ящика.
— Что это вы грузите? — спросил ошеломленный Бертрам.
— Это? Первые обратные пассажиры. Ребята, которым не повезло.
II
Перед первым полетом над территорией противника был устроен праздник. Кроме них, присутствовали несколько испанских и множество итальянских офицеров. Радио заполняло зал оглушительной маршевой музыкой, приходилось кричать в голос, чтобы хоть что-то сказать. Кто-то хотел выключить радио, но ему не позволили.
— La parte! La parte! — кричали несогласные.
Бертрам спросил Бауридля, что значит «la parte».
— Это оперативная сводка, — объяснил капитан, — сейчас будут ее передавать.