Между Бертрамом и Завильским сидел рябой капитан Сиснерос. Капитан обратился к Бертраму, сказал ему что-то, чего тот не понял. Потом он поднял бокал. Оба выпили. Капитан улыбнулся, и Бертрам улыбнулся тоже.
А они в общем славные ребята, подумал Бертрам. Дружелюбие капитана он воспринимал как награду. Как-никак он уже воевал и с полным правом мог бы претендовать на почтительное к себе отношение, что вполне откровенно делали итальянцы. Они обращались с немецкими летчиками несколько свысока. Толстокожий Бауридль, казалось, этого не замечал. Штернекер с врожденным высокомерием относился к этому обидному пренебрежению, а Завильский льнул к испанцам. На впечатлительного Бертрама, однако, самоуверенность итальянцев подействовала. Они знают, что такое война, говорил он себе, знают, что такое бой, они, так сказать, уже смотрели смерти в лицо. С того момента, как он узнал, что утром им предстоит лететь над территорией противника, Бертрама мучил вопрос: как я буду себя вести? Да, с мечтами покончено. Пришла пора испытать себя на деле. Теперь от военной действительности его отделяла всего одна ночь. Как я поведу себя, думал он, как я поведу себя, если мне тоже доведется «заглянуть смерти в лицо»?
Шумную застольную беседу прервал капитан Сиснерос. Он вскочил и громовым голосом потребовал тишины, выпучив темные глаза и вытянув над столом правую руку.
По радио передавали оперативную сводку, казалось, диктор голосом вбивал гвозди. Бертрам различал только раскатистое «р-р-р», еще какие-то гортанные звуки, но не понимал ничего. Капитан Бауридль, весь вечер державший себя добродушно-отечески, сделал знак ему и Завильскому. Они перегнулись через стол, и он перевел им сводку.
— Наши перешли puente de los Franceses, да, именно французский мост. Бои ведутся уже на улицах Мадрида. Это все. Остальное — мура. Но так или иначе, взятие города — вопрос нескольких часов.
Все повскакали с мест, закричали, каждый кричал что-то свое. Кто-то, особенно воодушевившись, подбросил в воздух фуражку. Она упала на блюдо с рыбой. Лица у всех вдруг раскраснелись, глаза засверкали. Один из итальянцев вскочил на стул и принялся размахивать руками, другие обнимались, а Завильскому даже достался поцелуй от сидевшего рядом рябого капитана.
Он испуганно отер щеку и недоверчиво взглянул на соседа. Сиснерос, казалось, и впрямь был возбужден больше всех. В глазах у него стояли слезы радости, и он то и дело восклицал:
— Мадрид! Мадрид, о Мадрид!
Он то пил за здоровье Бертрама, то с сияющим лицом что-то горячо говорил, обращаясь к Завильскому. Но тот лишь холодно взирал на эти изъявления счастья, непочтительно хлопая капитана по плечу, и говорил успокаивающим тоном:
— Да, старина, да!
В конце концов он спросил Бауридля, чего, собственно, этот испанец хочет.
— Придет время, и вы выучитесь языку этой страны. А я вам не гувернантка! — добродушно-сердито накинулся на него Бауридль. — Капитан Сиснерос считает, что при таких условиях нам нет нужды завтра вылетать, поскольку он полагает, что город к тому времени уже будет взят.
— Что? — вскричал Завильский.
Его замешательство было так велико, что стерло все краски с нахального молодого лица. Завильский просто не мог прийти в себя.
— Так зачем мы сюда приперлись? — взволнованно спросил он и подозвал Бертрама и Штернекера. — Вы только послушайте, это невероятно! Они сегодня ночью возьмут Мадрид, а мы сидим себе здесь. Мы, надо полагать, успеем только совершить два-три круга почета над городом!
Повесив свой курносый нос, он почти со страхом взглянул на Бауридля.
— Что ж нам теперь делать? — огорченно спросил он. — Возвращаться домой всем на посмешище? Повезло, нечего сказать! — язвительно проговорил он. — Небольшая экскурсия в Испанию для развлечения! Осмотр достопримечательностей Кадиса и Севильи! Краткая встреча со страной и людьми! Приятного путешествия!
— Не вешайте голову, Завильский! — утешил его Бауридль. — У вас будет еще кого взять на мушку.
— Но именно Мадрид! — жалобно сказал Завильский. — Я радовался ему как ребенок.
Он с завистью смотрел на испанцев и итальянцев, которые опять выкликали что-то радостное. Но рябой радовался больше всех. У него были на то свои причины.
Капитан Сиснерос был родом из Мадрида, и там жила его семья — жена Аделита и две дочки, серьезная двенадцатилетняя Кармен и большеротая, похожая на рыбу, Розита.
Каждый полет над городом был для него как библейская кара. И он намеренно прятал свои терзания, громко смеясь, изображая величайшее добродушие на своем жирном лице.