При каждом полете над Мадридом он казнил себя, считая, что несет смерть своей жене и двум дочкам, если давно уже не принес. Каждая бомба рвала ему сердце, каждая бомба, падавшая с его самолета на улицы, по которым ходила его жена, на площади, где могли играть его дети, рвала ему сердце. Он перестал спать, он боялся снов, которые при всем их ужасе были, однако, лишь бледной тенью куда более ужасной действительности.
И оттого, что это должно кончиться, он испытывал теперь безмерную радость. Он вытащил из кармана фотографию и показал ее Завильскому.
— Мадрид! — сказал он и постучал указательным пальцем по изображению обеих своих дочек. — Мадрид! Мадрид! — Но потом он поспешно спрятал фотографию. Как он мог допустить такую неосторожность! То, что семья его еще в Мадриде, никого не должно касаться.
Все муки этих недель он тщательно скрывал от своих товарищей.
Восстание в Севилье застало его врасплох, и он, чтобы спасти свою жизнь, поступил в распоряжение мятежников. И хотя его либеральные настроения были общеизвестны, ввиду нехватки пилотов его приняли с распростертыми объятиями. Поначалу он намеревался при первой же возможности вместе со своим самолетом перейти на сторону республиканцев, но тогда за ним неотступно следили, а потом он перестал подстерегать такую возможность, ибо понял, что на побег у него не хватит мужества.
Ну, теперь уже конец, подумал капитан Сиснерос и проспал эту ночь без всяких сновидений. Перед тем как заснуть, он еще помечтал, как все теперь будет в Мадриде, в старой квартире, в постели с женой, которую по-прежнему любил. Офицерское жалованье, до сих пор весьма скудное, наконец-то повысят. Можно будет выбиться из нищеты, не иметь больше никаких забот, отдать детей в приличную школу. Разве не стоило ради этого пожертвовать своей совестью.
Однако ожидания капитана Сиснероса не оправдались. Приказ о вылете не отменили. Утром Сиснерос, как и в предшествующие дни, в тот же час вместе с товарищами вышел на летное поле. Цели, отмеченные на карте крестиками, находились посреди города. Значит, марокканцы не вошли туда? Что же могло задержать их и легионеров?
На карте, которую держал капитан Сиснерос, были два красных круга. Они обозначали кварталы города, которые следует пощадить при бомбежке. По этим кварталам он частенько гулял вечером с женой. Они восторгались виллами и садами, в которые можно было заглянуть сквозь высокие, искусно выкованные ограды. После таких прогулок они возвращались в свою квартиру, находившуюся за пределами этих двух красных кругов.
Приунывший капитан, понурив голову, внимательно слушал боевое задание. Было еще очень рано и холодно, пальмы по краям летного поля замерзли, у марокканских солдат охраны позеленели лица.
Капитан Бауридль отозвал своих пилотов в сторону — дать им указания к первому вылету. Задача у них была простая. Сопровождать в Мадрид бомбардировщики. В виде исключения Бауридль говорил совсем тихо, подкрепляя свою речь энергичными жестами. Словно хормейстер, стоял он перед своими пилотами. В блестящих глазах Завильского отражалось радостное внимание охотничьей собаки перед тем, как ее спустят с поводка. Даже бледный Штернекер не мог сдержаться, и на его обычно скучном лице появилось напряженное выражение. Бертрам крепко сжал тонкие губы и не сводил глаз с Бауридля. Бауридль выпуклыми глазами спокойно смотрел на трех своих пилотов и на других, поступивших в его распоряжение.
— В последние недели у противника уже нет самолетов для обороны. А потому наша задача — скорее формальность. Сохраняйте спокойствие, даже при повреждении двигателя. Фронт довольно близко. Вы отлично сможете вернуться, если сохраните достаточную высоту.
Когда Бертрам собрался залезть в свой самолет, он не попал ногой на подножку и стукнулся коленом о нижнее крыло. Ефрейтор Венделин с тревогой смотрел на него. Бертрам покраснел. Он хотел еще что-то сказать, пошутить или одернуть Венделина, но промолчал и сел на свое место.
Завертелся пропеллер. Бертрам медленно увеличивал число оборотов, пока не взревел мотор. Машина дрожала, удерживаемая уже только тормозными колодками. Затем Бертрам опять сбросил газ, пропеллер стал крутиться медленнее, равномерно посвистывая. Можно было даже различить его лопасти. Бертрам механически, не думая, сделал все необходимое.
Капитан Бауридль высунул руку из своего самолета, тем самым подавая сигнал к старту. Они оторвались от земли и, пролетев над оливковой рощицей, стали набирать высоту.
Жесткий, холодный воздух бил в лицо Бертраму, и ему казалось, что он только что проснулся. Земля была затянута тонкой пеленой тумана, сообщавшей расплывчатость и нереальность очертаниям полей, дорог, домов. На горизонте солнце пробивалось сквозь туман, и это беспокоило Бертрама, так как они летели прямо на него. Это против всех правил, подумал он, мы сами себя лишаем видимости. Человек, в сущности, одинок и может полагаться только на себя, подумал он. Эта мысль показалась ему важным открытием, и он решил действовать соответственно этой мысли.