Направляясь к дому, Георг запел. Из окон, выбитых воздушной волной, доносились песни. Песни на всех языках. Французские и немецкие, чешские и польские. И мелодии были разные, но в сумеречном парке они сливались воедино, обретая великую гармонию тоски и страстной жажды борьбы. Изредка, как гром литавр, глухой взрыв гранаты врывался в эту Песнь Песней.
От западных ворот парка доносились одиночные ружейные выстрелы, потом застрочили пулеметы. Георг прислушался. Неприятель опять начал атаку.
Георг вошел в дом, в зал, где размещалась его рота. Люди еще продолжали петь. Они пели оттого, что сердца их радовались предстоящему бою. Пели оттого, что не хотели больше бояться. Они пели. А что им еще оставалось в долгие часы ожидания? Да и голодны они были.
Они не перестали петь при появлении Георга. Георг взобрался на кафедру, сел за стол под черной школьной доской и громко стал подпевать товарищам.
Неожиданно распахнулась дверь, и вместе с Хайном Зоммервандом в аудиторию протиснулись женщины и девушки, черноволосые, темноглазые мадридки с кувшинами, полными вина, с окороками и корзинами хлеба. Они столпились у дверей и молча улыбались мужчинам в темно-зеленой форме. Было тихо, за окнами слышались выстрелы.
Рядом с Хайном Зоммервандом стояла, видимо, предводительница группы женщин, широколицая, отличавшаяся от остальных более светлым цветом волос и кожи. Хайн Зоммерванд кивнул Георгу и крикнул:
— Это было спасение, доложу я тебе, самое настоящее спасение! Я пошел в штаб бригады насчет еды. Но где-то что-то дало сбой, короче, ничего у них для нас не было. Можешь себе представить, в каком я был состоянии. И вдруг встречаю этих женщин, а они нас ищут. Они от профсоюза работниц пищевой промышленности.
Женщины подошли к скамейкам, они совали принесенные продукты в руки добровольцам, и те, голодные, поспешно брали. А при этом ели глазами женщин, их крепкие груди, напомаженные яркие губы, и смущались.
— А знаешь, кому мы всем этим обязаны? — спросил Хайн Георга и подтолкнул женщину, стоявшую рядом с ним. — Вот, это ее идея. Наша старая знакомая. Только подумай, это сестра Ковальского. Ты же наверняка помнишь…
Хайн умолк, при имени Ковальского в нем ожили воспоминания, которые невыносимо бередили душу, а Георг не знал, что сказать, и молча протянул руку Хильде Ковальской.
— Какая странная встреча! — тихо проговорила она, испытующе глядя на Георга. — Ты знал моего брата?
— Нет, я только слышал о нем от Хайна, — поспешил заверить ее Георг.
— Да, Хайн хорошо его знал, — сделав ударение на слове «хорошо», сказала Хильда Ковальская. Говорила она медленно, и голос ее звучал словно из дальней дали.
Интересно, всегда ли она так говорила, думал Хайн, всегда ли так выглядела, всегда ли в ее серых глазах отражалась такая тревога или она стала такой только после смерти брата? Ничто в ее плоском лице не напоминало казненного Ковальского.
— Собственно говоря, мы были знакомы всего около месяца, но успели довольно близко сойтись за это время, — произнес он все-таки.
Добровольцы держали в руках хлеб и ветчину. Перед ними стояли кувшины с вином. Но они не прикасались ни к еде, ни к вину. Взгляды их не отрывались от женщин. Сегодня ночью или, самое позднее, завтра утром они уйдут в бой.
Женщины чувствовали, что́ было в этих взглядах. Они лучше многих добровольцев знали, что такое война. Вот уже сколько недель, сколько месяцев каждую ночь и каждый день смерть обрушивалась на улицы и дома города. Трупы быстро убирали, смывали кровь и опять приводили улицы в порядок. Женщины знали, что завтра вечером многих из этих мужчин уже не будет в живых. Они сердцем чуяли это. Сострадание, нежность, тоска и робкое благоговение сообщали взглядам этих видавших виды женщин горячий, жгучий блеск. Но девушки стояли, потупив взор, и втягивали головы в плечи, чтобы скрыть краску, заливавшую шеи.
— Мы тебе страшно благодарны, — сказал Георг Хильде Ковальской. Она внушала ему почти отвращение тем, что смутила его. — Как видишь, твоя помощь подоспела в самый нужный момент.
Уж как он старался не встречаться с ней взглядом, но она все же сумела устроить так, чтобы он взглянул на нее.