— Я пошлю рапорт в штаб. Может, дадут нам подкрепление. А если нет, мы все равно останемся здесь.
Он написал краткое донесение и опять послал Альберта в штаб батальона. Проводив Альберта глазами до края парка, Георг обратился к Хайну Зоммерванду:
— Неохота мне дожидаться его возвращения, я сам сейчас пойду к пулемету. Если что, позовешь меня.
Георг отодвинул в сторону пулеметчика.
— Пусти-ка меня, это не так делается! — сказал он. Схватил обе рукоятки, прицелился и большим пальцем нажал на гашетку. Он стрелял короткими очередями, но стрелял на редкость метко. Со времен мировой войны он и близко не подходил к пулемету, частенько говаривал в шутку: «Это портит характер!» И сейчас он опять ощутил чудовищную силу, присущую этому оружию.
Георг ухмылялся при виде падающих марокканцев, но, ненавидя себя за эту ухмылку, всякий раз тем не менее кричал:
— Еще один! Хорошая у меня мухобойка! Я им покажу, где раки зимуют!
И вновь темнокожий солдат падал на траву, а Георг уже палил по другой мишени, целился, стрелял, считал подбитых, еще точнее прицеливался и снова нажимал на гашетку. Сердце его билось быстро, в такт с пулеметом. Вот это охота так охота, и оба подносчика снарядов рядом с ним, они понимают его тактику и, пока он еще стреляет, уже выискивают для него новую цель.
— Правее, под деревом!
— Выше, левее, у насыпи! — кричат они ему.
Георг разворачивает пулемет и строчит, строчит!
Вдруг он вспомнил, что Альберт давно уже должен был вернуться, и удивился, почему Хайн его не позвал.
Оставив пулемет хозяину, он озабоченно оглядел редкую цепь стрелков. Ища поддержки, усталый и почти отчаявшийся, оглянулся он на город, на парк. Но в этот миг на краю парка показался Альберт, справа и слева от него тоже бежали люди. Прибыло подкрепление. И разом отчаяния как не бывало, дыхание Георга выровнялось, и усталость сменилась сознанием своей силы. Он решил отогнать марокканцев, и не только потому, что видел: железнодорожная насыпь на берегу реки куда более удобная оборонительная позиция, но и потому, что просто жаждал мести. Георг вскочил, словно восстал из гроба, но прежде чем он успел отдать приказ, рядом с ним во весь рост встал Вальтер Ремшайд, а за ним и Хайни Готвальд.
— Вперед, на мавров! — кричали они. — На мавров!
Вместе со всей первой ротой и взводом Стефана они двинулись вперед, и на сей раз марокканцы дрогнули, впервые в этой войне они отступили, вернее, даже бросились наутек.
У железнодорожной насыпи Георг попытался остановить свою роту, он хотел занять здесь оборону, но люди буквально сломили его волю. Точно разъяренные волки неслись добровольцы вслед за марокканцами. Они перешли реку и на том берегу продолжали свой штурм. О, это был настоящий штурм. Они не падали наземь в поисках укрытия, не останавливались, чтобы выстрелить. Они мчались за убегающими марокканцами, которые были так ошеломлены, что им даже и в голову не пришло, добравшись до маленькой деревушки, то есть до своих исходных позиций, оказать сопротивление атакующим добровольцам. Они вскарабкались на грузовики, доставившие их утром на фронт, и укатили. Когда добровольцы подошли к краю деревни, они еще услышали шум моторов отъезжающих грузовиков, а затем вдруг воцарилась полная тишина. Они слышали теперь только свое тяжелое дыхание. И так внезапно был прерван их бег, что им почудилось, будто земля перестала вращаться и остановилась. В изумлении они переглядывались, ошарашенные озверелым выражением потных, грязных, красных от натуги лиц. Они едва узнавали друг друга.
Хайни Готвальд, тяжело дыша, прислонил голову к грубым камням какой-то стены. Хотел охладить лоб. Ему было уже за сорок, и от работы в шахте его легкие крепче не стали. Острая боль разрывала грудь. Кривоногий Вальтер Ремшайд положил ему на плечо свою руку с темными вздутыми венами. Он тоже тяжело дышал, но его морщинистое лицо от изнеможения стало как-то мягче.
— Хайни! — позвал он друга. — Ты только глянь, Хайни! — он указал на деревню, что была перед ними, на землю вокруг и, широко раскинув руки, засмеялся. Он родился в крестьянской семье.