Теперь они в полной мере осознали опасность, которая им грозила. Идти назад по деревенской улице уже нельзя было. Они второпях перелезали через ограды и заборы, бегом бежали по грязным дворам и задворкам. В каком-то садике они наткнулись на раненого марокканца с лимонно-желтым лицом, лежавшего на земле. Он упал на банановое деревце, на широких листьях которого кровь раненого стеклась в лужицы. В худых руках он испуганно сжимал маленькое серебряное распятие.
Пухоль, так звали высокого испанца, потянул Хайна за руку, как будто хотел показать ему что-то важное.
Медленными шагами Пухоль подошел к раненому и задумчиво наклонился над ним. Его лицо с правильными чертами было неподвижно, как маска. Он повернул раненого на бок, заглянул ему в лицо, покачал головой. И оставил на земле безжизненное тело.
Хайн удивленным взглядом смерил испанца, оживленно что-то ему внушавшего, когда они уже бежали дальше.
Между деревней и Мансанаресом стоял холм. Он был невысок, и в пылу атаки они его попросту не заметили, но все же за ним можно было дождаться наступления сумерек.
Георг залег на вершине холма и следил, как марокканцы пробивали амбразуры в деревенских домах. На рассказ о гибели Пауля он только кивнул и сказал:
— Он всегда действовал в одиночку.
Это поспешное, самоуверенное высказывание рассердило Хайна.
Потом Хайну пришлось улаживать спор между Флемингом и Стефаном.
Стефан с горечью накинулся на Флеминга:
— Это был один из моих лучших людей. И погиб по твоей глупости. Я тебе это припомню, положись на меня!
Хайну нелегко было утихомирить белокурого гиганта. Лежавший рядом с ним маленький Эрнст Лилиенкрон слушал эту перепалку со слезами на глазах.
— Когда мы перейдем через реку, мне придется навести кое-какой порядок! — заявил Георг и послал Альберта выяснить, кто командует примкнувшими к ним испанцами. Вскоре Альберт вернулся с Пухолем. Тот очень вежливо объяснил, что испанцы отказываются отступать первыми. Солнце садилось за деревней, откуда доносилась чужая, дикая какая-то песня и собачий лай. Пухоль говорил очень живо, сопровождая свои слова энергичными жестами правой руки, все еще сжимавшей револьвер.
— Это наш первый бой, — перебил его Хайн, в конце концов перейдя на крик. — Это наш первый бой!
— Но мы не отступим первыми, — твердил Пухоль, — вы — наши гости.
Альберт перевел, и тогда Хайн обратился к нему:
— Скажи ему — мы не в гостях у него. Мы не гости в этой стране. Мы пришли сюда, чтобы исправить то, что прозевали у себя дома.
И хотя Альберт был достаточно осмотрителен, чтобы не переводить слово в слово, тем не менее и этого хватило, чтобы глубоко оскорбить Пухоля.
Глаза на его неподвижном лице вспыхнули, и он долго и рьяно что-то говорил Альберту, очевидно, пытался что-то ему втолковать.
— И чего ему надо! Нам уже пора трогаться! — горячился Георг.
— Он говорит обо всем на свете, — отвечал Альберт Рубенс, но даже и не думает о том, чтобы его люди отошли первыми. Он говорит о Пауле. Хочет за него отомстить. А сегодня утром двое из его отряда попали в лапы к марокканцам. И вы должны пойти и взглянуть на их трупы! А еще он говорит о своем друге, поэте, которого расстреляли фашисты. Об этом только сегодня утром стало известно. Вот потому-то они и поддержали нашу атаку.
Пухоль привстал на колени и обвел их всех глазами, блеск которых был виден и в темноте. Казалось, он смотрит далеко за горизонт, а что он там видит, не угадаешь.
Немного погодя он начал читать стихи нараспев.
IV
Наступила годовщина Марианниной смерти. Йост, вероятно, забыл бы об этой дате, но он вовремя получил письмо от ее родителей, просивших прислать им фотографию могилы.
Рано утром Йост поехал на кладбище. Было еще по-зимнему холодно, и на плакучей иве за могилой Марианны только-только набухли почки. Сама могила была еще голой, лишь несколько травинок дрожали на утреннем ветру, маленькая сухая сосенка в ногах могилы выглядела очень сиротливо.
«Надо непременно поговорить с садовником», — подумал Йост, глядя на мраморную плиту, которую водрузили здесь, по-видимому, слишком рано. Земля под ней просела, и теперь плита как бы нависала над могилой. Йост обошел узкий голый клочок земли и вгляделся в золотые буквы на мраморе. Там стояла фамилия Марианны, его собственная фамилия, она была похоронена здесь, и он вдруг с болью осознал, что здесь похоронена и частичка его жизни, частичка его самого. И ничего уж тут не поделаешь.