Марианна ощущала его взгляд как прикосновение. Всеми силами стремясь не допустить напоминания о том, что между ними было, о тех объятиях, которые для него были всего лишь небольшим эпизодом. Для нее же из этого проистекло нечто такое, в чем она по сей день еще никак не разберется. Нет, она в самом деле не знала, как ей сказать Йосту, что она беременна. Это в их браке давно уже не случалось. У нее на шее, под ушами, появились два темно-красных пятна. Йост не хотел иметь детей. А ей так хотелось ребеночка… И ее совсем не трогало, что его отец — Бертрам. Она понимала — сейчас или никогда, больше она уже не может откладывать.
Бертрам сидел напротив нее. Он и понятия не имел, что она переживает сейчас, и был самым дурацким образом счастлив. Он не сводил с нее глаз. Взглядом как бы обнимал ее. Сидел в кресле, упершись локтями в колени, смотрел на нее и думал: я молюсь на тебя, Марианна, господи, как я люблю тебя.
Ни о чем другом он был не в состоянии думать.
Он любил ее искренне, всем сердцем. В этот миг для него ничего не существовало, кроме этой чистой, великой любви. Губы у него дрожали, а трясущиеся от волнения руки он зажал между колен. Вдруг она тоже умолкла. Он не заметил этого, пока сам, бессознательно, не начал заполнять тишину словами, тихо и немного нараспев. Это не был его голос, это говорило его сердце. Медленно, запинаясь, падали в пространство слова. Говоря, он еще больше наклонился к ней, так деревья тянут к солнцу свои листья. Он хотел, чтобы огонь, пылавший в нем, проник в нее вместе с его дыханием и шепотом. Она должна ощутить на губах его дыхание, сердцем принять его чувство.
Он говорил тихо, но хотел, чтобы она его понимала. И наклонялся все ниже и ниже.
— Я люблю тебя, господи, Марианна, я молюсь на тебя, — произнес он.
Она поспешно встала. Хотела не поддаваться ему, однако его слова тронули ее. Она испуганно покачала головой, но глаза ее были влажны, а рука гладила его волосы.
— Нет, нет, — говорила она.
Но при этом улыбалась, и Бертрам видел эту улыбку, видел, как морщится ее верхняя губа.
Он вскочил и обнял ее. Она не противилась. Да, в самом деле, она его целовала.
Был ли он счастлив, что держит ее в своих объятиях? Он заставлял себя думать, что счастлив. Но это не было счастьем. Разве в основе всех его страхов и сомнений не лежала уверенность, что она его отвергнет? Разве не надеялся он испытать боль разочарования?
Но вот она оттолкнула его.
— Нет! — сказала она. — Что это, что мы делаем? Так нельзя.
Она еще не успела высвободиться из его объятий, как он уже сам разжал руки.
— Может быть, сядем? — с горечью спросила она.
Глубокая печаль охватила Бертрама. Земля, казалось, поплыла у него под ногами и белый свет померк. Значит, вот оно, долгожданное страдание?
Она опять опустилась в кресло. Он стоял перед ней, не зная, куда девать руки. Он вслушивался в себя: ни звука, ни стона, ни крика боли, ни песни желания. Все в нем было мертвенно-тихо. И он прислонился к этой тишине, ведь в ней погибли все чувства, в которые он до сей поры верил.
— Значит, это все? — спросил он, но грусть в его голосе звучала не слишком искренне.
И до чего же он смешон, стоя вот так с протянутыми в пустоту руками.
Марианне это было больно, ей хотелось быть доброй с ним.
— Но мы останемся друзьями, да, Бертрам?
Ну вот, это уже достаточно определенно.
Но Бертрам покачал головой.
— Нет, нет, — проговорил он, — я люблю тебя.
Йост мог появиться в любую секунду. Марианна начала терять терпение.
— Ты должен понять, — сказала она, — с этим покончено.
То, что она произнесла вслух, ему еще раньше сказало сердце. Но он не пожелал в это поверить. Он не в состоянии был признать, что все великие чувства, обуревавшие его в последний месяц, вдруг разом померкли, что глубокое смятение, в котором он находился, разрешилось так пошло. Но не ее отказ задел его, он восстал против тупости, с которой все это свершилось, против одуряющей скуки воскресного дня, которая вдруг охватила его. Она пугающе крепко держалась в этой комнате с ее безликой мебелью темного дерева, обитой дешевой кожей. Скатерть на столе, цветы точно посередине, ничего не было упущено в этой картине мещанского уюта, даже осенняя муха и та, как положено, жужжала на окне.
С упрямой улыбкой на губах он наконец тоже уселся. Оба они молча ждали прихода Йоста.