— Я тоже склоняюсь к этой мысли, сэр. Тем не менее, непросто вот так столкнуться первый раз с человеком и обнаружить, что он твой враг.
— Можете отчасти успокоить себя тем, что на берегу здесь, на Корсике, из-за вендетты дела обстоят еще хуже: Ромео и Джульетта, кинжалы, сверкающие в ночи, вражда между семьями, передающаяся от отца к сыну по наследству.
— Вот и мне, похоже, досталось наследство, — с горькой иронией промолвил Рэймидж.
— Не смешите меня, это совсем разные вещи.
Может быть разница и есть, только в этот момент ее почти не видно, разве что корсиканцы предпочитают для таких дел темное время суток. Стилет, вонзенный между лопаток — и то более утонченный способ, чем тот, который избрал капитан Краучер.
— Вы влюблены в девушку?
Рэймидж онемел. Голос Пробуса почти не выражал интереса, и сам вопрос звучал как-то безобидно, словно капитану просто пришла в голову некая идея.
И правда, любит он ее? Или у него всего лишь сработал инстинкт защитника при виде женщины, попавшей в беду? Может ее красота и ее акцент, придающий английскому языку такую музыкальность, и чувственность, если уж на то пошло, всего лишь развлекают его? Ему просто некогда было поразмыслить об этом спокойно, все происходило само собой, и ни разу у него не мелькнула мысль: «Я ее люблю». Прежде он был знаком с несколькими девушками, которые нравились ему, но не более, если не считать одной замужней дамы, которая… При этом воспоминании Рэймиджа бросило в жар. Да… Сейчас, именно сейчас он впервые осознал, и вдобавок не противился этому, что пока Джанна находилась на корабле, даже после того, как он выбежал из каюты, невзирая на ее мольбы, ему просто достаточно было знать, что она рядом. Теперь, когда она уехала, он чувствовал пустоту, не видел смысла жить — вернее, стимула, предпринимать что-либо. Это любовь? Совершенно очевидно, что это не имеет ничего общего с той пылкой, почти животной страстью, которую Рэймидж питал к той замужней даме — со жжением под перевязью для шпаги и хриплым дыханием поверх нее. Нет, без Джанны он чувствовал себя пропащим — несовершенным и не находящим места. Но когда она…
— Вы понимаете, что она любит вас, — сказал Пробус.
— Меня?
— Мой дорогой друг, — нетерпеливо воскликнул Пробус, — неужели вы ослепли?
— Нет, но…
— К черту ваши «но». Не знаю, зачем я полез в ваши дела, но вы позволите мне обрисовать ситуацию? Вы сейчас в глубоких водах. Несколько минут назад я не сомневался, что история Пизано хотя бы отчасти правдива: дыма без огня не бывает, как известно. Но из-за маркизы эта уверенность поколебалась, и я скажу вам, почему, хотя… — он поднял руку, предостерегая Рэймиджа не перебивать его, — хотя женщины подчас ошибаются в своих суждениях, а ее не было на борту «Сибиллы» во время боя. По мне, «Сибилла» — это ключевой пункт, ясное дело. Неожиданно обнаружив, что на ваши плечи свалилась ответственность за тяжело поврежденный корабль и множество раненых, вы, вполне естественно, могли совершить нечто необдуманное, о чем будете жалеть после. Однако у меня была возможность составить мнение об этом парне, Джексоне — хотя мне, наверное, не стоит вам об этом говорить, и если он готов сунуть голову в петлю, чтобы сохранить вашу репутацию, то не буду сильно удивлен, если окажется, что, сдаваясь «Баррасу», вы совершили оправданный поступок.
— Спасибо, сэр, — застенчиво сказал Рэймидж, — Но меня больше беспокоит не «Сибилла», а эпизод на пляже.
— Именно. И меня тоже беспокоил, пока я не узнал, что маркиза намерена поверить вам, но, полагаю, здесь не обойтись без маленькой помощи с вашей стороны. Кузен и вправду был мертв?
— Да.
— Тогда какого дьявола вы не убедили в этом девушку? Она говорит, что вы не хотите ничего ей рассказывать. Подозреваю, что маркиза сочла вас или лгуном или гордецом. Вам останется винить только себя, если в конце концов она склонится на сторону этого пустозвона Пизано, это вам ясно?
Поскольку Рэймидж не ответил, Пробус начал терять терпение.
— Ну, отвечай же, парень!
— Хорошо, сэр. Сначала меня страшно изумило обвинение, что я не вернулся. Потом я пришел в ярость, слушая упреки Пизано в трусости: проклятье, сэр, он был весь желтый от страха, когда выскочил на пляж, не сказав Питти даже «чао» на прощанье. Ну да ладно, я решил не обращать на это внимания. Пизано обвиняет меня в трусости, чтобы прикрыть себя самого.
— Но ведь существует очень важная персона, готовая поверить любому вашему разумному объяснению, и, весьма вероятно, готовая выступить в вашу пользу.
— Да? И кто это, сэр?
— Маркиза, идиот! — Пробус даже не пытался сдержать свое возмущение.
Раскаяние вонзилось в мозг Рэймиджа словно кинжал. Голова заныла, тело покрылось потом. Он был так глуп, так ослеплен своей оскорбленной гордыней и обидой за несправедливое обвинение, что оказался не способен успокоиться и все обдумать.
Теперь лейтенант понял, что Джанна всего лишь хотела услышать из его собственных уст рассказ о том, что он увидел, когда вернулся. В подтверждение ей достаточно было услышать всего лишь нескольких слов от иностранца, которого она, если верить Пробусу, полюбила. Он же, напротив, как надутый попугай бубнил про исполнение долга.
— Вы выглядите так, словно находитесь далеко отсюда, — сказал Пробус, — присядьте-ка.
Капитан встал и пододвинул к столу стул. Когда Рэймидж сел, Пробус взял с полки на переборке бутылку и стаканы.
— Этот бренди прекрасно подходит таким идиотам как вы, — сказал он, протягивая Рэймиджу налитый до половины стакан. Отхлебнув глоток, капитан уселся в другое кресло и принялся барабанить пальцами по стеклу, погрузившись, как казалось, в размышления над тем замечанием, которое только что сделал, затем отпил еще бренди и удовлетворенно вздохнул.
Рэймидж воспользовался возможностью задать вопрос:
— Как вы думаете, почему Джексон сделал это для меня, сэр?
— Какого дьявола мне знать? Пизано поступает так, потому что это Пизано. А Джексон это моряк. Вам ли не знать, что моряк — странное создание. Он может лгать, обманывать, напиться в стельку, только понюхав пробку от бутылки, и в тоже время ему присуще, пожалуй, самое развитое чувство справедливости на земле. Вы присутствовали при достаточном количестве наказаний, чтобы убедиться в этом. Я всегда могу узнать, что наказываю именно того, кого надо: достаточно посмотреть на лица членов экипажа. Хотя наказывают их товарища, они принимают это, если он виновен. Но если нет — я пойму это по их поведению. Ни ропота, ни возражений, но я пойму. Я клоню к тому, каков образ мыслей Джексона. Наверняка он полагает, что ваш отец оказался козлом отпущения. Небезызвестно ему и существование у семьи Рэймидж врагов. Когда он узнает, что на суде будет фигурировать обвинение в трусости, Джексон тут же догадывается, почему его и остальных матросов с «Сибиллы» отправляют на «Топаз». Быстрее, чем я, к слову сказать, — добавил Пробус.
— Мне становится стыдно, когда я все это слышу, — проговорил Рэймидж. — Сначала вы, потом Джексон. Мне не хотелось бы выглядеть неблагодарным или обидеть вас, сэр, но будет лучше, если вы не будете еще глубже увязать во всем этом.
— Мой дорогой друг, я и не собираюсь этого делать! Уже сейчас я чувствую себя нездоровым, а вскоре после полуночи состояние мое ухудшится настолько, что даже мысли не возникнет об участии в заседании трибунала завтра утром. Справка, должным образом оформленная хирургом, будет передана председателю трибунала. Поскольку на судах, присутствующих здесь, наличествуют шесть пост-капитанов, то есть на одного больше необходимых пяти, заседание трибунала будет правомочным.
— Спасибо, сэр.
— Не благодарите меня, я ничем вам не помог: я думаю о себе. Не стоит считать Годдарда дураком, но мне известно слишком много об этом случае, чтобы заседать в составе трибунала. А поскольку мне весьма затруднительно объяснить председателю трибунала откуда мне это известно, то просто счастье, что у меня появился озноб и лихорадка, приковывающие меня к постели. Так что желаю вам спокойной ночи.