Губной староста долго молчал, понимая, что в словах моих был смысл. Совпадало время и место. Одновременно со смертью черного колдуна пропадает сельский сторож. В силу возраста Лаврентий не мог уйти с села самостоятельно.
Я молчал, потому что всеми силами пытался избавиться от ужасного видения. Староста, конечно, догадался, что я что-то скрываю.
– Что можешь поведать лекарь? – спросил Игнат, на удивление не грозным голосом. – Почто столь уверен, что не волхв там зарыт?
– Прости, я должен был сразу рассказать, думал показалось, – вздохнул я.
– Говори, что ведаешь, лекарь, без утайки, ужо я сам уразумею, как рассудить, – проговорил староста.
– Да не ведаю я ничего! – сорвался я, начиная употреблять архаичные выражения. – Один раз показалось мне, что видел кое-что.
– Что зрел? – подался вперед староста.
Я снова вздохнул.
– Как только я поправился от ожогов после той ночи, попросил Петра взять меня на большую ярмарку в Нижний Новгород, – я пытался успокоиться и говорить по существу. – Покупал всякое оборудование, ткани вот для горницы.
Непроизвольно показал рукой на занавески в комнате, которые тогда и присмотрел на ярмарке. Губной староста не сводил с меня глаз.
– Когда покупал ткань, мне показалось, – остановился я на секунду перевести дыхание, хотя сильно было похоже на драматическую паузу. – Рука в черном плаще тянулась к прилавку. Рукав задрался и была видна кисть.
– Что далее? – с нетерпением спросил староста.
– Черное солнце, – проговорил я медленно.
Стало на самом деле легче, хотя бы кто-то еще будет об этом знать.
– Что есть солнце черное? – Игнат явно удивился.
– На руке человека на ярмарке, на тыльной стороне кисти правой руки был выжжен символ, – я для наглядности показал не себе. – Черное солнце с двенадцатью лучами большими и двенадцатью малыми. Примерно такое.
Тратить чернила и дорогую бумагу я не хотел, понял уже, что здесь не так просто сесть и написать что-нибудь. Показал примерно пальцем на столе.
Губной староста кивнул.
– Печать бесовская, – уверенно сказал староста.
Сказать, что я удивился, ничего не сказать. Я смотрел на губного старосту, думая, как спросить потактичнее. До этого времени был просто уверен, что символ единственный, потому что знал сложнейшую процедуру нанесения.
– Так ты знаешь, что это такое? – удивленно спросил я. – Видел где?
– Сам не сподобился видеть, но люди сказывают, – спокойно ответил староста. – Чернокнижники отступные такой же знак наводят. Дьявольский.
Я молчал, думая, что рассказать вначале.
– Ты знак бесовский где видел? – спросил староста первым.
– На правой руке царского лекаря, – процедил я. – Который в огне сгорел и на пустыре закопан, по твоим словам, под деревянным крестом.
– Потому судишь, что жив колдун? – прямо спросил староста.
От злости я сжал зубы. Особенностью времени, в котором я оказался, было говорить все прямо. Я убеждал себя, что всякое бывает, что мне показалось, что придумал, что увидел внутренний страх. Староста же не ходил вокруг да около.
– Давай я кое-что поясню, – решил разобраться с этим вопросом раз и навсегда. – Нельзя просто огнем на руке такое выжечь. Тем более сложно сделать, чтобы рисунок был черным. Игнат, наносится сложнейший символ ртутью, которую смешивают со специальными мазями, чтобы не было сильного ожога. Рисуется гусиным пером, или похожим чем-то. Черным рисунок становится потому, что костяной иглой вкалывают березовый уголь и втирают.
– Сделать такое могут только опытные алхимики, колдуны, – заключил я. – И такой символ был на правой кисти Бомелия. Вы сказали, что лекарь сгорел. Даже похоронен. Но я точно знаю, что видел руку с таким символом. Теперь же ты говоришь, что пожилой сторож Лаврентий пропал в это же время.
– Тако ты мыслишь, что в аптеке сгорел караульщик? – на удивление губной староста понял все, что я сказал, и очень быстро сделал выводы.
– Да, – выдохнул я.