Разогнувшись и потирая ушибленное место, я дернула золотую застёжку у виска, освобождая его шею от удавки в виде многослойных белых одеяний. Нащупав пульс, моя ладонь переместилась ближе к его щеке. Тут же мою руку перехватили. Пальцы императора дрогнули, и он мягко, но настойчиво убрал мою длань со своего лица, переместив ее к себе на плечо.
- Болезнь заразна, но вы все равно кинулись меня поддержать, а не шарахнулись в сторону, как многие, избегая близкого контакта. - Произнес он, не поворачивая головы в мою сторону, глухим уставшим голосом, словно из него разом выпустили весь воздух.
- Я осознала, что если вы вдруг решите отойти к праотцам, мне трындец. - Я попыталась отшутиться, но вышло как-то вяло и жалко, хотя император улыбнулся краешком рта.
Повисло молчание. Венценосец безучастным взором смотрел на горизонт, не поворачивая головы. Я могла видеть лишь его левую часть лица, которая покрылась тоненькой сеткой трещин.
- Когда я родился, - неожиданно заговорил император, которого вдруг пробило на откровенность, - моего дядю, правящего тогда императора, спросили, какой подарок он сделает новорожденному. Мой дядя был бездетным и ответил: "я подарю ему империю". Все тогда посмеялись, ведь ему было только тридцать, а его жена и то была моложе. Но вскоре он скончался, оставив молодую жену вдовой, а своего брата, моего отца, императором, которому даром не нужен был этот престол. Отец тоже не успел состариться на троне. Спустя несколько лет он умер при весьма странных обстоятельствах. Могучая империя - не дар, а сущее проклятие, можете мне поверить, леди Джейн...
Я молчала, не перебивала и не комментировала. Ему нужен был не собеседник, а слушатель. Присев на краешек подлокотника, я внимала его исповеди. Обращённой не ко мне, а, наверное, ко всей вселенной в целом. Император перескакивал с одной мысли на другую, не заканчивая предложение начинал новое, рассказывая о чем-то своем, малопонятном стороннему наблюдателю.
Монолог оборвался так же резко и неожиданно, как и начался. Я соскользнула с подлокотника, предприняв попытку высвободить руку. В ответ на это, мою ладонь сжали сильнее и ревниво притянули к груди.
- Останьтесь, леди Джейн. Сегодня тихий безветренный вечер, неправда ли? - Сухим листом шелестел его голос.
- Если я останусь, по дворцу поползут слухи, что мы проводим с вами ночи. А я никому не позволю мусолить мое честное имя.
- Тогда... Доброй ночи. И спасибо вам. Вы меня оберегаете. - Шепотом произнес император. И, поднеся мою ладонь к губам, одним смазанным трепетно-нежным движением запечатлел на ней невесомый поцелуй. Это было так чарующе, таинственно, а главное, очень искренне, что в чистоте его помыслов я не усомнилась ни на секунду.
Моих рук никто не целовал, кроме дедушки. Но его не стало, когда я была маленькой, а потом, мои руки были вечно затянуты в толстые резиновые перчатки и пахли всякой химической дрянью, и ещё тот ужасный шрам, стягивающий кожу. Какие уж там поцелуи, не до них было. Химия была для меня всем. Но, кажется, все это было в другой далёкой жизни.
Прошлое рассыпалось осколками, минуя душу.
- Спокойной ночи, ваше величество.
Джейн ушла, оставив после себя пряный сладковатый запах на ладонях, который он вдыхал, как в бреду и все никак не мог надышаться.
Сколько времени прошло с тех пор, как он впервые увидел ее? Сутки, даже чуть меньше. Ничтожно мало для обычного человека и так много для умирающего.
Он помнил, как она склонилась над ним в ту ночь. Ее образ, теперь преследующий его в каждой смазанной нечеткой тени, окончательно нарушил его душевное равновесие.
Хитрые смеющиеся ореховые глаза, не по годам мудрые, на круглом юном лице в обрамлении шоколадных кудрей. Ее танцующая лёгкая походка и живая натура делали иноземную леди совершенно непохожей на здешних прекрасных обитательниц дворца.
Император глухо застонал, спрятав лицо в ладонях. За сутки, всего лишь за сутки, целительница успела вознести его к небожителям и в одночасье ввергнуть в пучину глубокого отчаяния. Что она с ним сотворила?
Адуен знал - ей он обязан вновь воспылавшей в его душе жажде жизни. Он был молод и ему хотелось хоть иногда верить в лучшее.
Но император понимал, что мертвый живому не товарищ. Что он скоро умрет, а она расцветёт и станет ещё краше. Пугала вовсе не смерть. Пугало то, что он не сможет надеяться на нечто большее. Она не позволит и он не посмеет. И это знание губило его сильнее болезни.