Для меня это были глаза боевого фельдшера Орловой.
— Стой здесь, — пробормотал я ей в запястье, и слова мои прошли через ткань её перчатки, не дойдя до чужих ушей. — С Кристиной и Натальей Игоревной. Никуда не отходите. Я к Серебряному.
— Поняла.
— Если что-то покажется странным, любая мелочь — Наталья тебя выводит.
— Поняла, Илюш.
— Я люблю тебя.
— И я тебя.
Я опустил её руку и обернулся.
Кристина, стоявшая в трёх шагах позади Ники, поймала мой взгляд и едва заметно кивнула. Она держала Артёма за локоть — крепко, как держат не любимого, а раненого. Артём выглядел спокойно. Он был в режиме, когда у него на смене начиналась реанимация, и я знал, что он сейчас не дёрнется без команды.
Наталья Игоревна возникла рядом с Никой бесшумно, словно её туда поставил кто-то невидимый одним лёгким толчком. На её лице сохранялась всё та же выражение тихой провинциальной библиотекарши, искренне благодарной за приглашение. Только глаза у неё прошлись по залу один раз, очень быстро, и я знал, что в этом взгляде она зафиксировала всё: входы, выходы, расстояния, ближайшее укрытие, свободное направление эвакуации.
«А-плюс».
Я взял с подноса проходившего мимо официанта бокал шампанского. Сделал глоток. На вкус оно было прекрасным, но я не почувствовал ни запаха, ни газа. Поставил бокал на ладонь, как делают на светских раутах те, кто умеет держать его весь вечер, не пригубив больше двух раз.
И пошёл сквозь толпу.
Я шёл медленно, узнавая лица, кивая, отвечая на поздравления короткими, отработанными фразами: спасибо, спасибо, безмерно тронут, Вероника передаёт благодарность, разумеется, разумеется. У меня в голове работал параллельный канал: я мысленно фиксировал каждого агента Серебряного, мимо которого проходил.
Тарасов у дальней колонны. Семён у выхода в коридор. Зиновьева у одного окна, Ордынская у другого. Шаповалов с Кобрук у группы губернатора. Грач у второй колонны, с тем же нетронутым бокалом, который он держал уже двадцать минут.
Мои.
И поверх — свои. Менталист в швейцарской ливрее на дверях. Двое официантов с подносами по периметру. Один «гость» у окна с видом на Клязьму. Двое «технических» работников у служебной ширмы. Скрипач с офицерскими плечами в составе квартета, перебравшегося из фойе сюда, в банкетный зал, уже после нашего с Никой выхода.
Серебряный.
Я заметил его в дальнем углу, всё в той же гриме пожилого джентльмена, всё в той же беседе с дамой в зелёном. Дама смеялась чему-то, что он ей рассказывал. Если бы я не знал, я бы решил, что это какой-нибудь генерал-майор в отставке, доживающий век во владимирском поместье.
Я подошёл к буфетной стойке в трёх метрах от него. Поставил свой бокал. Взял другой. Это был уже какой-то ритуал.
И в эту секунду рядом со мной оказался Серебряный.
Он подошёл к стойке за моей спиной, тоже взял бокал, и теперь мы стояли спина к спине, в полуметре друг от друга, оба лицом к залу. Идеальная позиция для разговора, который никому не должен достаться.
— Он в перчатках, — сказал я сквозь зубы, не двигая губами больше необходимого.
— Вижу, — голос у Серебряного звучал глуше, чем в кабинете заведующей. Грим менял ему резонанс. — Контакт исключён, Илья Григорьевич. Ему придётся отказаться от рукопожатия.
— Он не отказывается. Он просто не подходит.
— Что ещё хуже. Значит, контакт ему вообще не нужен. Он почувствовал ловушку до того, как она захлопнулась.
Я отпил шампанское. Раз, для виду.
— Отменяем?
Серебряный молчал две секунды.
— Я склоняюсь к этому, — наконец тихо произнёс он. — Без ментального воздействия с его стороны у меня нет статьи. А значит, нет и ареста. Если возьму его сейчас, через сутки его освободят, а через двое он будет за границей. Лучше упустить здесь, чем спугнуть и потерять навсегда. Я подумаю над другим заходом.
— Игнатий.
Я повернул голову на пару градусов. Не к нему, а к колонне справа от него.
— Дайте мне попробовать.
— Что попробовать?
— Его раскачать. Я подойду сам. Поздороваюсь, протяну руку. Заставлю объясняться при всех. Если он откажется снимать перчатку публично, у меня будет повод задавить. Я лекарь. У меня есть профессиональный предлог. В общем я справлюсь.
— Он почувствует провокацию.
— Пусть чувствует. Я не менталист, я лекарь. У лекаря своя логика поведения, и она не пересекается с вашей. Пусть он гадает, что я знаю и что я делаю.
Серебряный молчал. Я слышал, как он отпивает шампанское. У него пауза получалась длинной. Слишком длинной для светского разговора у буфета, и я уже хотел развернуться, когда он заговорил.