— Жаль, жаль, — сказал я искренне. — В моём центре завтра приёмный день, у меня окно в одиннадцать. Запишитесь по телефону на моё имя, я буду рад.
— Непременно, — кивнул он.
— И помните: дерматит в вашем возрасте — это часто маркер чего-то более системного. Эндокринология, обменные нарушения, ранние признаки… ну, разного. Лучше показаться. Вы как магистр должны это понимать.
Я наконец отпустил его кисть. Перчатка под моими пальцами была сухой, гладкой, и в самой подушечке большого пальца я успел нащупать едва заметный уплотнённый шов. Лайка дорогая, шитая на заказ, под его руку.
Демидов выдержал короткую паузу.
— Вы очень внимательный коллега, Илья Григорьевич, — произнёс он. — Я всегда это ценил. Ещё с того экзамена по подмастерью, помните? Вы тогда поставили диагноз Волосенковой. Случай был сложный.
Это было сказано без угрозы. Он только что напомнил мне, что знает меня давно. Что у нас общая профессиональная история. Что у него на меня есть свой, выстроенный за годы психологический портрет. И что ничего из того, что я сейчас изображаю, его не сбивает.
Я посмотрел ему в глаза.
— Помню, Павел Сергеевич, — сказал я ровно. — Хороший был экзамен.
— До встречи, Илья Григорьевич.
— До встречи.
Я кивнул дамам, секретарю, отступил на шаг и пошёл прочь.
Шёл я медленно. Снов не торопясь и кивая встречным. Внутри у меня клокотало, и я держал клокотание исключительно за счёт привычки. У лекаря с реанимационным стажем под крышкой всегда что-нибудь клокочет — пациент умирает, родственник кричит, операционная медсестра роняет инструменты, — и крышка остаётся на месте автоматически.
Я отошёл к Нике. Кристина и Наталья Игоревна стояли там же, где я их оставил.
— Ну? — тихо спросила Ника.
— Ничего, — сказал я. — Не клюнул. Перчатки не снял. Скан не пустил. Вежливо ушёл.
Ника всмотрелась в моё лицо.
— Ты что-то понял, Илюша. У тебя глаза.
Я молчал.
Я только сейчас, с трёхсекундным запозданием, понимал, что именно я понял.
Демидов мог пустить ментальный зонд через перчатку. С потерей мощности, с риском, со следом в астрале — но мог. Десятикратная потеря для него, опытного менталиста с тридцатилетней практикой, не катастрофа. Если бы он действительно хотел снять с меня слепок — что я знаю, кому говорил, насколько глубоко, — он бы рискнул. Я предъявил ему повод. Я держал его кисть пять секунд. Этого было бы достаточно.
Он не пустил.
Не потому, что не мог. А потому, что ему это не было нужно.
Он пришёл сюда не за тем, чтобы прощупать меня.
— Илюша, — повторила Ника. — Что?
— Подожди, — сказал я. — Дай ещё минуту.
Я повернулся к залу. Огляделся.
Музыка. Шуберт сменился вальсом, и пары уже начинали выстраиваться в центре зала под открытие танцевальной части. Барон Штальберг суетился у главного стола, проверяя что-то у метрдотеля. Икра на льду. Ледяные лебеди. Двести лиц во фраках и платьях, говорящих между собой, смеющихся, поднимающих бокалы.
И в этой картине, по периметру, у выходов и окон — мои и его.
Тарасов. Семён. Зиновьева. Ордынская. Шаповалов. Кобрук. Грач. Артём с Кристиной. Это мои.
Швейцар у дверей. Двое официантов. «Гость» у окна. Двое «технических». Скрипач в квартете. Это его.
Демидов.
Демидов знал моих. Каждого. Но они-то как раз подозрений не вызывали. Были моими друзьями и все. Это нормально.
А теперь — самое тонкое.
Демидов мог знать и Серебряного. Знал, что Канцелярия его ищет, знал, что Канцелярия его ловит, знал, что Канцелярия может быть в этом зале. Один-единственный плотный взгляд по периметру, и для опытного менталиста — это пять минут профессиональной развёртки. Швейцар, у которого глаза двигаются по неправильному сектору. Официант, игнорирующий поднос. Гость у окна, который не пьёт. Скрипач с офицерскими плечами.
Если я их раскусил сразу, мог и он. Но я знал, что они точно будут. А он — нет. Всё неоднозначно. Если он их узнал, то почему остался?
Я понял, к чему пришёл, на полсекунды раньше, чем Ника снова открыла рот.
Ему не нужно было меня сканировать.
Он пришёл инвентаризировать.
И ему сейчас не нужно было моё рукопожатие.
Ему нужно было время.
— Илюша…
Я не успел ответить.
В зале разбился бокал.
Звук пришёл слева, со стороны буфетной стойки, где минут двадцать назад играл квартет. Короткий звон хрусталя по мраморному полу, и на этот звон обернулось десятка два голов из ближайших гостей.
И сразу за ним крик женщины: