Я поднял голову.
Серебряный стоял в трёх шагах позади меня.
Грим с него никуда не делся, но лицо под гримом стало каменным. Он смотрел поверх моей головы, в дальний угол зала. Туда, где минуту назад в группе из четырёх человек стоял Магистр Демидов.
В углу никого не было.
Я обвёл взглядом зал.
Гости. Дамы. Мужчины во фраках. Барон Штальберг, бледный, стоит у главного стола и не понимает, что происходит. Губернатор и его секретарь. Аркадий Платонович. Лекарские старшины. Ещё лица, ещё лица, ещё лица.
Демидова нигде не было.
Лисьей улыбки не было ни у одной колонны.
Перчаток не было ни у одного фрака.
Он ушёл.
Он использовал банкет как смотр. Он пришёл сюда не за моим слепком и не за прощупыванием — он пришёл собрать и опознать всех людей Серебряного, которых в обычной жизни никогда не увидит вместе в одной комнате. Он опознал и начал убирать.
Прямо здесь. На моей свадьбе.
— Двуногий, — тихо прозвучал в моей голове Фырк. — Двуногий. Этот старый козел сейчас сделал то, о чем я знал только по легендам.
Глава 4
Зал взорвался на пятой секунде.
Не сразу. Сначала была короткая пауза, когда двести человек уже понимают, что происходит что-то непоправимое, но ещё не разрешают себе в это поверить. Дама в розовом продолжала кричать в фойе. Скрипач хрипел подо мной. Официант у второй стойки бился ногами по мрамору. И в этой паузе у двухсот гостей одновременно щёлкнуло.
Кто-то из мужчин у дальнего конца зала рявкнул густым басом «Назад!», и этот крик пробил дыру в общей панике. Толпа хлынула. К главным дверям, к фойе, к выходу на террасу. Кто-то опрокинул стол с ледяными лебедями, и я услышал, как лёд сходит на пол лавиной, как звенят бокалы, как падает поднос с икрой. Дамы кричали тонко и пронзительно, мужчины хрипло, и в этом общем крике уже размазывались отдельные голоса.
Я поднял голову от скрипача.
— Работаем! — крикнул я, и голос у меня вышел такой низкий и плотный. Такого голоса у меня давно не было. Даже на самой жёсткой смене. — Команда! Укладки к тяжёлым! Сдерживать толпу!
Команда услышала.
Я увидел это, не оборачиваясь, потому что услышал. Шаповалов ответил мгновенно, своим генеральским басом, привычным к операционным:
— Стойте! Все стоят! Не давить! Спокойно к дверям! Не давить!
Бас Шаповалова остановил у главных дверей сразу человек двадцать. Я знал, как это работает. На такой голос у людей включается рефлекс из армии, из школы, из больничного коридора. Кто-то остановился, кто-то даже попятился. Кобрук подхватила тут же, ровным канцелярским голосом главврача, привыкшего успокаивать родственников в приёмном:
— Господа, господа. Прошу к боковому выходу. Спокойно. По одному.
Шаповалов держал главные двери. Кобрук разводила толпу к боковому выходу. Я видел краем глаза, как они работают парой — он мощно, она ровно, — и думал в этот момент только об одном: пять секунд назад это были хирург и главврач, а сейчас это были два полевых офицера медицины катастроф, и я не знал, когда они успели в это переключиться.
Я склонился обратно к скрипачу.
— Артём! — крикнул я через зал. — Сюда! Вентиляция! Семён, переходи на следующего!
Артём вырос рядом со мной через две секунды. Он поставил укладку на пол, разломал её одним движением, выхватил воздуховод и, не теряя темпа, опустился у скрипача с правой стороны. Я отодвинулся, освобождая ему голову пациента. Артём отработанным жестом выдвинул нижнюю челюсть, ввёл воздуховод, прицепил мешок Амбу — на всё это у него ушло шесть секунд, я считал.
— Принял, Илья. Держу.
— Семён, — повторил я. — Иди дальше. Тарасов на втором, ты на третьего бери.
Семён убрал руки с груди скрипача, поднялся и побежал. Я увидел, как он на ходу высматривает третьего: в дальнем углу за колонной у служебной ширмы лежал ещё один официант, я не успел его раньше заметить. Семён добежал, упал на колени.
Тарасов в десяти шагах от меня уже работал над агентом-официантом. Я повернул голову на одну секунду — увидел: Глеб обеими руками держал грудную клетку, и у него на запястьях горели жёлтые жгуты Искры. Тарасов работал не как биокинетик, он работал как реаниматолог, у которого Искра поставлена на сердечный массаж в обход рук. Я знал этот его приём. Эффективно, грубо, выматывает донора за полчаса до пустоты, но в крайнем случае — работает.
Зиновьева вынырнула из паникующей толпы. Она опустилась на колени рядом с Тарасовым и заговорила быстро, чётко, отрывистыми фразами клинического разбора: