Я помолчал. Под страхом смертной казни — это серьёзная формулировка. Её не раздают за неуплату налогов и не вписывают в дело за бытовое хулиганство. Такой запрет означает, что мой отец сделал достаточно, чтобы Канцелярия Императора, приговорила его к высшей мере, и единственное, что мешало привести приговор в исполнение, — это государственная граница.
И Серебряный мне об этом не сказал.
— Вот как, — произнес я. — Серебряный умолчал.
— Ну, он сам вам расскажет, если сочтет нужным, — Альдо качнул хвостом. — Игнатий Серебряный — человек сложный. Он дозирует информацию, как ваши аптекари дозируют яды: по капле, в нужной последовательности, с учетом индивидуальной переносимости пациента.
Сравнение было настолько точным, что я против воли усмехнулся.
— В общем, собирайте чемоданы, — Альдо поднялся на задние лапы, и тон его снова стал деловым, конкретным. — Через неделю отправляйтесь в Измир. Оттуда — в Эфес, к древним руинам. Там вас встретят.
— Кто встретит? — нахмурился я.
— Наши люди. Узнаете по приезде. У вашего отца целая организация, Илья Разумовский. Но об этом вы узнаете на месте. Берите супругу. Свадебное путешествие — прекрасная легенда, и никто не задаст лишних вопросов молодожёнам.
Я кивнул. Медленно, осознавая, что кивок этот означает согласие на операцию, масштаб которой я не в состоянии оценить из этой гостиничной комнаты, — и что отказаться мне нечем, потому что ставки на кону измеряются жизнями духов по всему миру.
Альдо перевёл серебристый взгляд с моего лица на моё плечо.
— А с тобой, маленький крылан, — произнёс он, и мысленный голос его стал тише и мягче, как становится тише голос анестезиолога, когда он говорит пациенту: «Сейчас немного поспишь», — нам придётся поговорить отдельно. Пойдёшь с нами.
Фырк на моём плече мелко дёрнулся всем телом, как вздрагивает кролик, учуявший лису.
Я накрыл его ладонью.
Жест получился автоматический. Так я накрывал рану марлевой салфеткой в операционной — не думая, на мышечной памяти. Ладонь легла поверх маленького тела бурундука, и я ощутил под пальцами его бешеный пульс. Двести сорок ударов в минуту, может быть, двести шестьдесят. Для бурундука — верхняя граница нормы. Для духа, замаскированного под бурундука, — паника.
— Он никуда не пойдёт, — сказал я, и голос мой изменился. Из него ушло всё лишняя вежливость, осталась только бескомпромиссная интонация дежурного врача, говорящего родственнику «нет» в третий раз за ночь.
— Я не дам его в обиду, — добавил я. И слова эти были правдой.
Хорста шевельнулась у моих ног. Тяжёлая черепашья голова поднялась, и мутно-зелёные глаза посмотрели на меня из-под морщинистых век.
— Твоя верность похвальна, мальчик, — произнесла она. В её мысленном голосе вместо прежнего тепла зазвучала усталая, тяжёлая серьёзность, как у бабушки, объясняющей внуку, почему дедушку увозят в больницу. — Но выбора нет. Твой крылан много чего натворил. Он принял физическое тело, вмешивался в дела людей, влиял на исход магических поединков. Совет должен с ним… поговорить. Это не наказание, Илья Разумовский. Это необходимость.
Я посмотрел на Альдо. Куница сидела ровно, серебристые глаза были спокойными, и в них я прочитал подтверждение: да, это решено; нет, вы не можете это изменить; да, мы понимаем, как вам тяжело.
Фырк под моей ладонью перестал дрожать.
Я ощутил это мгновенно — пульс не замедлился, но тремор прекратился, как прекращается судорога после введения диазепама: будто кто-то щёлкнул выключателем. Бурундук выпрямился под моей рукой и мягко отодвинул мою ладонь мордочкой.
— Двуногий, — раздался в моей голове голос Фырка. Принял решение и заставил себя перестать бояться. Похвально. — Не переживай. Сделай лицо попроще. Со мной ничего плохого не будет, это же Совет. Я давно хотел с ними поговорить. Давно собирался, всё откладывал. Потому что они ко мне не являлись. Считай, что они ускорили запись к специалисту.
Фырк боялся до судорог. Но он делал храброе лицо ради меня, и это было настолько по-человечески, что я на секунду закрыл глаза.
— Фырк, — сказал я вслух, и голос мой сел. — Ты никуда не пойдешь!
— Конечно, пойду, двуногий, — Фырк забрался мне на ладонь и посмотрел снизу вверх. — Но я вернусь. Куда я от тебя денусь? Ты без меня загнёшься на второй день. Забудешь поесть, перепутаешь диагноз, женишь Семёна на Зиновьевой и развалишь весь Диагностический центр. А сейчас у меня нет выбора.
Я попытался улыбнуться, и по тому, как дёрнулся уголок Фыркова рта, понял, что получилось скверно. Ну что за упёртый бурундук, а!