— Иди, — сказал я. — Я буду ждать.
Фырк соскочил с моей ладони на журнальный столик. Маленький бурундук стоял перед тремя древними духами, и разница в масштабах была чудовищной: куница была вдвое больше него, орёл — еще больше, а черепаха могла бы использовать его как украшение для панциря.
Но Фырк выпрямил спину, расправил уши и пошёл к Альдо, переступая лапками по полированной поверхности столика, и со спины он выглядел до абсурдного достойно — как юнкер, входящий в кабинет генерал-фельдмаршала.
Альдо кивнул, и воздух в комнате дрогнул — знакомая рябь, которую я уже видел дважды за этот вечер. Пространство вокруг духов начало плыть и искажаться, будто кто-то поставил между нами линзу из расплавленного стекла. Контуры куницы, орла и черепахи размывались, теряя чёткость, превращаясь в переплетённое серебристо-золотисто-изумрудное свечение, и в этом свечении, последним, я увидел маленький силуэт бурундука, который обернулся через плечо, посмотрел на меня и подмигнул.
А потом рябь сомкнулась, свечение погасло, и в комнате остался я один.
Я стоял посреди гостиничного номера. Диваны, журнальный столик, репродукция на стене, далёкий гул голосов из банкетного зала, где гости, вероятно, до сих пор не поняли, что произошло.
На плече у меня было пусто. Ни Фырка. Ни Сонара.
А впереди поездка в Османскую империю с беременной женой.
Глава 8
Я вышел в коридор.
Плечо ныло фантомной болью. Фырк сидел на этом плече все время, с перерывами на сон и мой вестибулярный аппарат привык к нему. Организм требовал этих ощущений и не получал их. Пустота на правом плече ощущалась тяжелее, чем сам бурундук.
В коридоре горели все лампы. Ковровая дорожка, обои с золотым узором, канделябры. Гранд-отель «Владимир» продолжал сиять, невзирая на то, что в его помещениях только что произошла магическая перестрелка, арест и визит трех тысячелетних духов.
Слева из-за двери доносились голоса и тяжелое шарканье. Я толкнул створку и увидел то, что ожидал. Разгромленный кабинет уже превратился в оперативный штаб. Стеллажи у стены были раздвинуты, битое стекло от зеленого абажура кто-то смел в угол, а в центре комнаты, на паркете, стоял предмет, которого десять минут назад здесь не было.
Спецконтейнер Канцелярии. Вытянутый цилиндр из матового серого металла, длиной чуть больше двух метров, с шестью продольными ребрами и двумя рядами артефактных замков по периметру. Замки мерцали синим, и от их поверхности шел ровный ментальный гул.
Внутри цилиндра лежал Павел Демидов. Стазис-кокон, в который его запечатала куница, по-прежнему обволакивал тело Архивариуса мутно-серой капсулой, и оперативники Серебряного добавили к нему еще четыре уровня защиты. Разумная предосторожность, человек, который владел Ментальным Бичом и за один вечер вырубил десяток элитных агентов, заслуживал каждого из этих уровней.
Серебряный стоял над контейнером и разговаривал с тем оперативником, который оставался на ногах до конца боя. Грим с Магистра был наполовину стерт, и лицо под ним выглядело так, будто его владелец не спал трое суток. Ладони у Серебряного были перебинтованы, это ожоги от стазис-кокона Демидова, я их помнил. Узкие полоски белого бинта на обеих кистях, и по ним расплывались желтые пятна антисептика.
Я подождал, пока оперативник кивнет и отойдет к двери, и подошел к Серебряному.
Подошел вплотную.
— Игнатий.
Серебряный обернулся. Увидел мое лицо и чуть сузил глаза.
— Илья Григорьевич. Рад, что вы…
Я взял его за локоть и отвел на три шага в сторону, к окну, подальше от оперативника у двери. Серебряный позволил себя увести. Он чувствовал мою хватку через забинтованную руку, и по его лицу я видел, что ему больно, но он не дернулся.
— Мой отец, — сказал я. — Григорий Филиппович Радулов. Он заочно приговорен к смертной казни Канцелярией Императора. Под страхом смерти ему запрещен въезд в Империю.
Серебряный молчал. Он смотрел на меня, и в его красных от лопнувших капилляров глазах я читал усталость и расчет в равных пропорциях.
— Почему вы мне не сказали?
Серебряный коротко вздохнул. Провел тыльной стороной ладони по лбу, оставив на коже полосу грима вперемешку с потом, и посмотрел в окно.
— Я выдаю информацию так, как считаю нужным, — сказал он. — Это моя работа, Илья Григорьевич. Если бы я рассказал вам о приговоре в ЗАГСе, в день вашей свадьбы, вместе со всем остальным, вы бы перегорели. Один человек способен переварить ограниченный объем дурных новостей за единицу времени. Я это учитываю, когда планирую разговор.