Пока я прокручивал в голове дифференциальный диагноз, в коридоре за полуоткрытой дверью купе дважды прошёл человек в сером костюме. Тот же менталист, которого я видел утром. В первый раз он прошёл справа налево. Во второй, слева направо, через четыре минуты. Маршрут от нашего конца вагона до тамбура и обратно, с интервалом, достаточным, чтобы выглядеть естественной прогулкой скучающего пассажира, и слишком точным, чтобы быть случайностью.
Менталисты Серебряного нервничали. Их подопечный — я — сидел в купе с неизвестным, непроверенным человеком, который появился из ниоткуда и знал моё имя-отчество. Протокол не позволял им вмешиваться без прямого приказа или очевидной угрозы, но и не запрещал демонстративное патрулирование.
Алексей Павлович не подал вида, что заметил патрульного. Он рассказывал Нике и Марине, как правильно торговаться на стамбульских рынках. Руки его по-прежнему лежали спокойно, и голос по-прежнему звучал ровно.
Я пил чай. Ел пастилу. Улыбался в нужных местах. Это было несложно.
За окном темнело. Поля сменились холмами, и на горизонте, за последней полосой заката, обозначились тёмные силуэты гор. Поезд начал набирать высоту, и подъём чувствовался по изменившемуся звуку колёс. Ритм стал чуть тяжелее, паузы между стыками рельсов становились длиннее.
Марина зевнула и прикрыла рот ладонью.
— Лёша, мне пора спать. Извините, — она улыбнулась Нике. — Дорога укачивает.
— Да, пожалуй, засиделись, — Алексей Павлович поднялся. — Илья Григорьевич, спасибо за компанию. Завтра утром, если хотите, присоединяйтесь к нам на завтрак в ресторане.
— С удовольствием, — сказал я.
Мы вернулись к себе.
Ника закрыла дверь, повернула щеколду и села на диван. Она провела рукой по лицу, и улыбка, которую она носила весь вечер, исчезла. Под ней осталось усталое, серьёзное лицо женщины, которая три часа играла роль и теперь могла перестать.
— Марина хорошая, — сказала Ника. — Настоящая. А Лёша…. я не знаю.
Я сел напротив.
— Что ты имеешь в виду?
— Он слишком… лёгкий. Когда он рассказывает историю, все смеются, но я ловлю себя на том, что не могу вспомнить ни одного конкретного факта о нём. Где он живёт в Москве? Какие лекарства закупает? Как называется его фирма? Он много говорит и ничего не рассказывает.
Ника посмотрела на меня.
— Ты это тоже заметил. Поэтому ты дёргаешься.
— Отчасти, — сказал я. И это было ближе к правде, чем утренний ответ про Фырка.
— Отчасти, — повторила Ника. — Ладно. Ложись спать, Илюша. Завтра разберёмся.
Она легла на свой диван, накрылась пледом и отвернулась к стене. Она уснула быстро.
Я лежал на своём диване, слушая стук колёс и глядя в потолок купе. Поезд покачивался. Латунный крючок на дверце шкафа мерно побрякивал. Где-то далеко, в хвосте состава, кто-то играл на гармонике. Звук долетал обрывками, через несколько вагонов и закрытых дверей.
Уснул я после полуночи.
Разбудил меня визг.
Высокий, пронзительный звук, от которого сводит зубы. Металл по металлу, тормозные колодки по стальным колёсным дискам, и этот визг нарастал с такой скоростью, что за первую секунду я успел только открыть глаза, а за вторую понять, что поезд тормозит аварийно.
Третью секунду занял удар.
Состав дёрнулся вперёд, и инерция бросила всё незакреплённое в направлении движения. Стакан с остатками вечернего чая слетел со столика и разбился о стенку купе. Чемодан на верхней полке сдвинулся и ударился о ограничитель. Мой корпус по пояс улетел вперёд, и я остановился, упершись обеими руками в стенку, а из соседних купе донёсся множественный грохот падающего багажа.
Где Ника?
Ника спала головой к передней стенке, и инерция вжала её в подушку, а не скинула на пол. Удачное стечение обстоятельств. Она уже сидела, проснулась мгновенно и обеими руками держалась за край дивана.
— Цела? — спросил я.
— Цела.
Я перегнулся к ней, положил ладонь ей на живот. Быстро проверяя то, что невозможно проверить пальпацией на таком сроке, но проверяя, потому что мне нужно было ощутить её живот под своей ладонью, чтобы продолжить функционировать. Ника накрыла мою руку своей и кивнула: в порядке, с нами в порядке.
Визг за окном прекратился. Поезд замедлялся рывками, тормоза отпускали и снова хватали, и каждый рывок сотрясал вагон. За стеклом мелькали искры из-под колёс, длинные хвосты светящихся точек, которые чертили линии на чёрном фоне ночной насыпи.
Состав остановился с последним тяжёлым содроганием, и наступила тишина.