Секундная пауза, в которой я слышал только стук собственного пульса. Потом из соседних вагонов донёсся гул испуганных и встревоженных голосов.
Я встал, натянул ботинки и вышел в коридор.
В коридоре было темно. От торможения вырубило электрическое освещение, и единственным источником света оставался лунный свет из окна. По ковровой дорожке были разбросаны предметы. Чей-то ботинок, перевёрнутая пепельница из настенного крепления, журнал. Из купе менталистов не доносилось ни звука. Из купе справа раздался мужской голос:
— Мариночка, ты как? Не ударилась?
— Нет, Лёшенька. Только испугалась.
Из-за ближайшей двери в коридор вышел Алексей Павлович. Он был в брюках и расстёгнутой рубашке, одевался в спешке и двигался уверенно, не спотыкаясь в полутьме, будто темнота для него не являлась помехой.
— Экстренное торможение, — сказал он мне коротко. — Что-то на путях.
Я кивнул, соглашаясь с ним, и пошёл по коридору, проверяя купе. Дверь первого, пожилая пара, целы, мужчина держит женщину за руку, оба на диванах, багаж рассыпался по полу. Дверь второго, молодой человек в халате, стоит у окна, пытаясь разглядеть, что снаружи. Третье купе, менталисты. Дверь закрыта, за ней тишина.
Четвёртое купе. Дверь распахнута, и из неё доносился плач.
Я заглянул внутрь. Женщина лет тридцати пяти в ночной рубашке прижимала к себе мальчика лет шести-семи. По лицу ребёнка текла кровь из рассечения на лбу, чуть выше левой брови. Рана была небольшой, сантиметра два, и кровоточила обильно. Выглядело страшнее, чем было.
— Я лекарь, — сказал я, шагнув внутрь. — Дайте посмотреть.
Женщина подняла на меня заплаканные глаза и чуть ослабила хватку. Я присел перед мальчиком, мягко повернул его голову к лунному свету из окна и осмотрел рану. Края ровные, глубина до подкожной клетчатки, кость не повреждена. Зрачки равномерные, реакция на свет сохранена, пальценосовая проба в норме. Ребёнок плакал, но плач был, без перерывов на рвоту, без нарушения координации. Сотрясения нет.
— Ссадина, — сказал я женщине. — Поверхностная, лоб рассекло при ударе. Неврологии нет, швы не нужны. Сейчас обработаю и наложу повязку.
Я обернулся, чтобы попросить Нику принести саквояж с медикаментами.
За моей спиной стоял Алексей Павлович.
Он стоял в дверном проёме и смотрел на то, как я осматриваю ребёнка. Лицо у него было серьёзным, и никакой улыбки на нём не было. Он наблюдал за моими руками, за тем, как я пальпирую края раны, как проверяю зрачковый рефлекс, как оцениваю координацию, и наблюдал не как любопытный попутчик, а как человек, который понимает, что он видит.
— Нужно что-нибудь? — спросил он. — У вас ведь аптечка в купе.
— Да. Ника, — я повернулся к коридору, — принеси сумку. Верхняя полка, левая сторона.
— Уже, — ответила Ника из темноты коридора. Она стояла за Алексеем Павловичем с моей сумкой в руках.
Алексей Павлович посторонился, пропуская Нику с сумкой. Я открыл его, достал антисептик, стерильные салфетки и рулон пластыря. Обработал рану хлоргексидином, наложил давящую повязку из двух салфеток и зафиксировал пластырем. Мальчик перестал плакать к середине процедуры, он отвлёкся на процесс, как это обычно бывает с детьми, когда страх сменяется любопытством.
— Всё, герой, — сказал я ему. — Завтра утром будешь хвастаться перед другими пассажирами боевой повязкой.
Мальчик шмыгнул носом и кивнул. Мать обхватила его обеими руками и прижала к себе.
— Спасибо вам, — прошептала она. — Спасибо.
Я встал, подхватил сумку и вышел в коридор. Ника шла рядом. Алексей Павлович на шаг позади.
Обстановка стабилизировалась. По коридору уже шёл проводник с фонарём, проверяя купе одно за другим. Из головного вагона доносились голоса. Кондуктор и машинист, судя по тону, выясняли причину остановки.
В нашем вагоне обошлось. Багаж попадал, стаканы побились, у мальчика рассечение и на этом список пострадавших заканчивался.
Я уже собирался вернуться к Нике в купе, когда из дальнего конца вагона раздался грохот.
Дверь межвагонного перехода распахнулась с такой силой, что ударила о стену. В проёме появилась женщина, проводница из соседнего вагона, второго класса. Невысокая, в тёмно-синей форменной юбке и белом фартуке, растрёпанная, и на белой ткани фартука виднелись тёмные пятна, которые при лунном освещении казались чёрными, но я знал, что они красные.
— Лекарь! — крикнула она, и голос у неё был сорванный. — Есть в вагоне лекарь⁈ Человеку плохо, очень плохо, кровь идёт, помогите!
Я шагнул вперёд.
Рот мой уже открывался, привычные слова, произнесённые десятки раз на вызовах, в приёмных отделениях, в коридорах больниц, на улицах: «Я лекарь, ведите». Фраза, заученная до автоматизма, такая же часть профессии, как умение держать скальпель или читать кардиограмму.