Но лицо у пациента было синее.
Цианоз нарастал на глазах. Губы были тёмно-фиолетовые, ногтевые ложа почти чёрные. Шейные вены набухли и выступали из-под кожи двумя толстыми жгутами. Дыхание частое, с клокочущим призвуком на выдохе.
В этот момент поезд снова тронулся.
Я положил ладонь на правую половину грудной клетки пациента, рядом с руками Алексея. Под пальцами я ощутил то, что и ожидал. Кожа над рёбрами была натянутой и припухшей, и при надавливании под ней ощущалась мелкая крепитация, это пузырьки воздуха в подкожной клетчатке. Подкожная эмфизема. Воздух из повреждённого лёгкого просачивался через раневой канал в мягкие ткани грудной стенки.
Напряжённый пневмоторакс. Воздух скопился в плевральной полости и давил на лёгкое, сминая его. Лёгкое спалось, и с каждым вдохом воздуха в плевральной полости становилось больше, потому что клапанный механизм работал в одну сторону. Воздух входил, но выйти не мог. Крупные сосуды, трахея, все смещалось в здоровую сторону, и давление на перикард затрудняло возврат крови к сердцу.
Алексей Павлович заклеивал сосуды. Останавливал кровотечение из мелких вен и капилляров. Пациент при этом задыхался. Скопление воздуха, для удаления которого никакая Искра в мире не годилась. Воздух нельзя коагулировать или запечатать биокинезом, его можно только выпустить.
— Алексей Павлович, — сказал я. — У него напряженный пневмоторакс. Убирайте руки.
Он поднял голову. Лицо у него блестело от пота, и я увидел, как по его виску бежит капля. Искра на таком расстоянии от тела, при работе с глубокими тканями, требует колоссальной концентрации. Взгляд сосредоточенный, зрачки чуть расширены от напряжения, и в них я прочитал то, что читал на лицах ординаторов, которые делали правильную вещь в неправильный момент: уверенность в собственной правоте.
— Я контролирую гемостаз, Илья Григорьевич. У него повреждены две межреберные вены. Если я сниму Искру, он потеряет ещё двести-триста миллилитров, прежде чем сосуды тромбируются самостоятельно. Не мешайте.
Голос его звучал профессионально. Коммерсант из Москвы окончательно исчез, и передо мной стоял лекарь, привыкший работать самостоятельно и не терпящий вмешательства в свой протокол.
Мне было знакомо это состояние. Я сам в него проваливался на ранних дежурствах, когда концентрировался на одной проблеме и не видел картину целиком. Кровотечение — это важно. Контролировать его, правильно. Но кровотечение убьёт этого пациента через двадцать минут, а пневмоторакс, через три.
Пациент захрипел. Дыхание стало еще чаще, и трахея уже сместилась влево. Критическая стадия. Ещё две-три минуты, и начнётся сердечно-сосудистый коллапс от пережатия полых вен.
Я не стал спорить.
— Ника, — сказал я, не оборачиваясь, — иглу четырнадцатого калибра. Длинную.
Ника уже стояла позади меня на коленях, с раскрытой сумкой на полу вагона. Она нашла иглу за четыре секунды. Толстая, длиной в семь сантиметров, с широким просветом. Специально для таких случаев в полевых условиях. Я таскал её в своей дежурной укладке уже давно. Ни разу еще не пожалел, что взял ее с собой. Зная, как мне везет в плане несчастных случаев, укладка — это лучшее что можно было взять с собой в такую поездку.
Ника протянула мне иглу и флакон со спиртовым антисептиком. Я обработал кожу на грудной клетке пациента, по верхнему краю третьего ребра, чтобы не задеть межрёберный сосудисто-нервный пучок. Это азбука торакальной хирургии, которую вбивают в голову на первом году ординатуры, и она сидела во мне так прочно, что пальцы нашли точку сами.
Алексей Павлович увидел иглу у меня в руке и дёрнулся.
— Что вы делаете⁈
— Декомпрессию. Не двигайтесь и не сбивайте мне руку.
Я ввёл иглу.
Она прошла через кожу, подкожную клетчатку и упёрлась в плевру. Я чувствовал сопротивление тканей пальцами, так отчётливо, как будто Сонар никуда не девался. Прокол кожи, мягкий хлопок. Мышца, тугой. Упругая перепонка, за которой под давлением стоял воздух.
Я надавил. Плевра подалась.
Из канюли иглы с резким свистом вырвался воздух. Громкий, шипящий звук, который в тишине вагона показался оглушительным. Давление в плевральной полости начало падать, лёгкое получило пространство для расправления, и пациент судорожно, глубоко вдохнул. Грудная клетка расширилась, рёбра поднялись, и я увидел, как медленно синева начала сходить с его лица. Алексей Павлович смотрел на иглу, на порозовевшее лицо пациента, и выражение на его лице менялось. Уверенность, с которой он держал Искру на чужих сосудах, сменилась чем-то другим. Он понял, что лечил следствие, а я устранил причину, и разница между этими двумя вещами измерялась жизнью пожилого человека.