Я не обернулся. Не подал вида.
Менталист прошёл мимо двери нашего купе, скользнув взглядом по филёнке, убедился, что Ника внутри, и продолжил движение. Когда я толкнул дверь вагона-ресторана, он был в пяти шагах позади.
В ресторане горели две лампы, ночной режим. Белые скатерти на столах были сдвинуты к стенкам, и половина стульев перевёрнута ножками вверх. У дальнего окна за круглым столом уже сидели Константин и Гурам. Между ними стояла тёмная бутылка с грузинской этикеткой и четыре рюмки.
Алексей Павлович устроился с краю. Лисья улыбка, к которой я уже привык, исчезла. Сейчас передо мной сидел уставший лекарь, ещё не отошедший от тяжёлого пациента.
Я сел на оставшийся стул. Гурам уже разлил коньяк, и запах виноградного спирта с ванильным обертоном поплыл над столом.
— За пациента, — сказал я, поднимая рюмку. — Который доехал живым до Кутаиси.
— За пациента, — эхом повторили трое.
Выпили. Коньяк был приличный, с теплом на языке, и после того, что мы все пережили за последние два часа, тепло это прошло по пищеводу и осело в желудке, как грелка.
Я поставил рюмку на стол и начал наблюдать.
Константин пил жадно, крупными глотками, и после первой рюмки всё его тело обмякло и напряжение отпустило. Гурам пил мелкими глотками, покачивая коньяк в рюмке и разглядывая его на просвет. Алексей Павлович едва пригубил и отставил рюмку.
В дальнем углу ресторана, за перевернутыми стульями, сел человек в сером костюме. Он заказал чай и развернул газету. Газету он держал так, чтобы видеть наш стол поверх заголовков.
Менталист Серебряного занял позицию наблюдения, и лицо его было непроницаемым.
Я мысленно отметил, что охрана нервничает. Их подопечный сидит в ресторанном вагоне с тремя неизвестными лекарями посреди ночи, и ни один из этих лекарей не проходил проверку Канцелярии. Протокол требовал от менталиста присутствия, и он присутствовал.
Константин потянулся за бутылкой.
— Ещё по одной? — спросил он с надеждой.
— Наливай, — кивнул Гурам и повернулся ко мне. — Мастер-целитель, вы сказали? Из Мурома?
— Из Мурома.
— Диагностический центр. Я слышал о нём. — Гурам прищурился, и в этом прищуре было настоящее профессиональное любопытство. — Тот самый центр, где ставят диагнозы, с которыми не справляются областные клиники?
— Тот самый.
Гурам покачал головой.
— В Тифлисе ходили слухи. Молодой лекарь из провинции, решающий случаи, от которых отказывались магистры. Диагност от бога. Я думал, это байки, приукрашенные при пересказе, — он помолчал, — но сегодня я видел, как вы определили напряженный пневмоторакс пальпаторно, без Искры, в темноте вагона. Байки были правдой.
Я не стал отвечать, потому что комплименты в три часа ночи, после совместной реанимации, несут другую нагрузку. Это была профессиональная оценка. Гурам проверял меня, и одновременно он проверял Алексея Павловича, Константина, и самого себя. Он собирал информацию, кто из нас чего стоит и кому можно доверять, когда в следующий раз всё пойдёт под откос.
— Скажите, Гурам Автандилович, — спросил я, — в какой клинике в Тифлисе вы работаете?
— Работал, — поправил он, и верхняя губа на долю секунды дрогнула. — Военный госпиталь при Тифлисском гарнизоне. Двенадцать лет полевой хирургии. Три кампании. Но это в прошлом.
— Ушли?
— Ушли меня, — сказал Гурам и замолчал.
Константин налил себе третью рюмку и выпил залпом. Алексей Павлович по-прежнему не пил. — А вы, Алексей Павлович, — я перевёл взгляд на соседа, — когда именно перестали быть коммерсантом?
Алексей Павлович посмотрел на меня. Уголок его рта, еле заметно дёрнулся вниз и я узнал это движение: так прикидывают, рассказать правду или продолжать утверждать, что «всё нормально».
— Я не перестал, — ответил он. — Я никогда им не был. Но, Илья Григорьевич, давайте этот разговор отложим до утра. Я обещаю вам ответить на все вопросы. Утром. Когда все мы выспимся и перестанем подозревать друг друга в заговоре.
Это была честная просьба. Усталость на его лице, ожог на предплечье, то, как он сегодня ночью коагулировал межрёберные вены раненому пассажиру, всё это было подлинным. Заговорщики так не работают. Они не прижигают чужие сосуды до искровых ожогов на собственных руках.
— До утра, — согласился я.
Константин зевнул и прикрыл рот ладонью.