Здание было новым. Я определил это по запаху свежой штукатурки, краски, и полированного дерева. Коридоры были широкие, с высокими сводами и мраморными полами, и по стенам через каждые три шага висели светильники в медных оправах. Кое-где рядом со светильниками были закреплены тонкие хрустальные стержни, мерцавшие бледно-голубым свечением. Артефактное освещение. Дорогое, не хуже нашего, по иной технологии, но результат тот же холодный свет без теней.
Керим-бей шёл быстро. Я за ним. Два охранника за мной. Мы поднялись по широкой лестнице с коваными перилами на третий этаж, свернули в левое крыло и остановились у тяжёлой двери из тёмного дерева, за которой стояли ещё двое часовых.
Керим-бей обменялся с ними несколькими словами на турецком. Часовые расступились. Двери открылись.
Палата занимала всю торцевую часть крыла.
Три высоких окна с полукруглыми арками, задёрнутые тонкими белыми занавесями, через которые в комнату лился рассеянный свет. Потолок расписан геометрическим орнаментом. На стенах каллиграфические надписи в резных деревянных рамах. У дальней стены, под центральным окном, стояла массивная больничная кровать, и вокруг неё, была сгущена вся активность комнаты.
Людей было много. Я насчитал одиннадцать, прежде чем перестал считать и начал сортировать.
Трое у кровати были лекари, я это понял по движениям рук и по остаткам золотистого свечения Искры на кончиках пальцев. Двое, ассистенты, они держали на весу стеклянные колбы с жидкостью, соединённые трубками с телом на кровати. Одна женщина средних лет в строгом тёмном платье, медицинская сестра. Она стояла у изголовья с рулоном бинта и чистым тазом. Остальные, охрана, секретари, чиновники, они теснились вдоль стен и у дверей.
И посреди всего этого, у правого борта кровати, стоял человек, опознанный мною мгновенно.
Профессор Мустафа-бей.
Он был невысоким, полным мужчиной лет шестидесяти пяти, с аккуратно подстриженной седой бородкой и маленькими тёмными глазами. На нём был длинный чёрный китель, застёгнутый на все пуговицы, с двумя рядами миниатюрных медалей на левой стороне груди. На голове, небольшая белая чалма, отличавшая его от остальных лекарей.
Профессор руководил процедурой. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, и правой рукой регулировал зажим на длинной гибкой трубке, которая уходила под простыню, в правый бок пациента. По трубке в большой стеклянный таз на полу текла мутноватая желтоватая жидкость.
Лапароцентез. Откачка асцитической жидкости из брюшной полости.
Я перевёл взгляд на кровать.
Выписка Алексея Павловича была точной, и описание Гурама — «скелет, обтянутый кожей» было точным, и оба они при этом не передали того, что я увидел сейчас. Потому что медицинские термины описывают объективное состояние, а для того, что лежало на кровати, нужно было другое слово.
Кемаль-паша был живым противоречием.
Его лицо, руки, грудная клетка принадлежали человеку, который не ел месяцами. Скулы торчали под жёлтой, будто пропитанной йодом кожей. Ключицы выступали двумя острыми гребнями. Рёбра я мог пересчитать от двери. Предплечья, лежавшие поверх простыни, были тоньше моих запястий, и по ним проступала сеть вздутых синеватых вен, каждая из которых была видна отдельно.
Но живот.
Живот был чудовищным. Огромный, натянутый шар, несовместимый с остальным телом. Кожа на нём блестела от натяжения и просвечивала голубоватой сосудистой сеткой. Простыня не скрывала его контуров, а лишь обтягивала их, и от этого контраста у меня на секунду перехватило дыхание.
Из правого бока, чуть ниже рёберной дуги, торчала дренажная трубка, закреплённая пластырем и марлей. Трубка уходила в таз на полу. Таз был заполнен примерно наполовину.
Я прикинул объём. Литра четыре, может пять. И по скорости тока жидкости они ещё не собирались останавливаться.
— Прошу прощения, эфенди, — прозвучал голос Керим-бея за моим плечом. Он обращался к профессору. — Его превосходительство просил передать, что к нему прибыл лекарь из России для консультации.
Мустафа-бей обернулся.
На его лице я прочитал полный спектр эмоций. Удивление, раздражение и оценка. Он смерил меня взглядом с головы до ног, и в его тёмных глазах я прочитал мгновенный вердикт: молодой, иностранец. Не опасен.
— Добро пожаловать, — произнёс Мустафа-бей по-русски, с заметным акцентом и с вежливым холодом. — Я профессор Мустафа ибн Халиль, главный лекарь госпиталя. Чем могу быть полезен?
— Илья Разумовский, — ответил я. — Мастер-целитель. Я хотел бы осмотреть пациента.
— Осмотр возможен после завершения процедуры, — Мустафа-бей кивнул на трубку и таз. — Мы разгружаем брюшную полость. Ещё минут двадцать.