Я зажмурился. После пятнадцати минут в полутьме яркость ударила по сетчатке так, что из глаз брызнули слёзы. Через три секунды я открыл глаза, проморгался и посмотрел вниз, в рану.
В прозрачной тёплой воде, залитой ровным светом бестеневых ламп, билось сердце Кемаль-паши.
Голое, очищенное и свободное от панциря. Левый желудочек сокращался во всю амплитуду, и стенка его при каждой систоле розовела, кровь наполняла коронарные артерии, и миокард, впервые за десять лет получивший нормальное кровоснабжение, отвечал на это цветом. Серовато-жёлтая поверхность, которую я видел в начале операции, теперь порозовела, и розовый оттенок был самым красивым цветом, какой мне доводилось видеть на операционном столе.
Мустафа-бей стоял по другую сторону стола. Он вцепился обеими руками в край и смотрел в рану. Лицо у него было неподвижным, и по щеке медленно стекала одна крупная слеза, которую он не замечал и которую я не стал бы упоминать, если бы это не был единственный раз за всё время знакомства, когда профессор Мустафа ибн Халиль позволил себе эмоцию при подчинённых.
Керим-бей стоял у стены, всё ещё с фонарём в опущенной руке. Рот у него был приоткрыт.
Гурам выдохнул. По его виску бежала капля пота, и он не вытирал её, потому что обе руки были заняты, в одной пустой пакет из-под раствора, в другой пинцет с последним фрагментом кальцината, который он так и не положил в лоток.
Константин стоял за крючками, выпрямив спину, и лицо у него было мокрым.
— Илья Григорьевич, — произнёс Алексей Павлович из-за моего плеча, и голос его прозвучал хрипло и незнакомо. — Давление систолическое сто десять. Первый раз за два часа выше ста.
Сто десять. Для Кемаль-паши, который последний месяц жил на шестидесяти, сто десять означало, что сердце справляется. Что сердечный выброс вырос. Что декортикация сработала, и перикард, освобождённый от каменной рубашки, больше не душит желудочки.
Я разогнул спину.
Позвоночник отозвался ноющей болью от поясницы до лопаток. Два часа в согнутом положении над операционным столом, и последние пятнадцать минут, самые тяжёлые минуты в моей хирургической практике в обоих мирах. Я чувствовал, как от шеи к затылку ползёт свинцовая тяжесть, и веки наливаются тем особенным весом, который приходит после сброса адреналина.
Я не вынул рук из воды. Мне нужно было убедиться в полном гемостазе, осмотреть стенки желудочков на предмет пропущенных фрагментов и проверить, остановились ли точечные кровотечения.
Осмотрел каждый сантиметр освобождённой поверхности. Под яркими лампами и через слой чистого раствора видимость была абсолютной. Три зоны декортикации, задняя стенка, боковая стенка и передняя, у коронарной артерии выглядели чисто. Пульсирующий розовый миокард с мелкой сетью капилляров, просвечивающих сквозь тонкий эпикард. Кровотечений не было. Сосуды тромбировались сами.
— Убираем воду, — сказал я. — Константин, аспирируйте шприцем до дна. Гурам, готовьте сухие тампоны. Давление стабилизируется. Готовьте дренажи, пора закрывать.
Константин начал аспирировать. Шприц за шприцем он вытягивал раствор из грудной полости, и уровень жидкости падал, обнажая стенки перикарда. Сердце, до этого бившееся в прозрачной воде, теперь билось на воздухе, и удары его были сильными, с ритмичной уверенностью.
Гурам осушал полость тампонами, промокая остатки жидкости, и передавал использованные Константину, а тот складывал их в лоток. Медсестра подала мне силиконовую, дренажную трубку, с боковыми отверстиями, стандартную для торакального дренирования.
Я установил дренаж в нижний отдел перикардиальной полости, зафиксировал его кисетным швом и вывел свободный конец через отдельный разрез в пятом межреберье. Трубка легла ровно. По ней сразу пошла прозрачная жидкость с розоватым оттенком, это остатки раствора, смешанного с серозным выпотом. Кровь по дренажу не шла.
— Начинаем закрытие, — сказал я.
Мустафа-бей шагнул к столу. Он вымыл руки, надел свежие перчатки и встал напротив меня, по другую сторону от раны. Руки у него больше не дрожали. Он посмотрел на меня поверх операционного поля, и в его взгляде я прочитал вопрос, который он задал без слов: «Вы позволите мне?»
Это был вопрос хирурга, который попросил разрешения закрыть грудную клетку собственного пациента, и в этом вопросе было столько профессионального достоинства, что отказать я не мог.
— Закрывайте, профессор, — сказал я. — Ваш пациент. Проволочные швы на грудину, узловые на мягкие ткани, дренаж на пассивную аспирацию. Стандартный протокол.