Я посмотрел на Гурама.
— Гурам Автандилович и Константин держали пакеты с физраствором. Их руки обхватывали полимерные стенки пакетов вплотную, и через ладони они подавали Искру в раствор. Тихо. По капле. Раствор усиливал свечение изнутри, равномерно, по всему объёму, и яркость каждого пакета поднималась с полутора сотен до тысячи с лишним люмен. Со стороны это выглядело так, будто фонарики работают чуть ярче обычного. Мустафа-бей и его ассистенты ничего не заметили. Они привыкли к электрическому свету и не знают, сколько люмен даёт телефонная вспышка.
Константин у монитора едва заметно покраснел. Гурам стоял с каменным лицом.
— Алексей Павлович, — продолжил я, — решал другую задачу. Оперировать в луже физраствора при не сворачивающейся крови, коагулопатии и открытых перикардиальных сосудах, это оптическое самоубийство. Кровь сочилась из каждого отслоённого фрагмента, и проточное промывание, которое мы организовали шприцем Жане, работало для крупных кровотечений, но мелкие капиллярные подтёки продолжали окрашивать воду. Алексей Павлович стоял за моим левым плечом, и через руку, лежавшую на краю раны, он держал микрогемостаз на дне операционного поля. Искрой. Точечно, в зоне активного кровотечения, ювелирными импульсами, которые коагулировали отдельные капилляры, не затрагивая миокард. Плюс он выравнивал оптическую плотность воды в зоне работы скальпеля, отводя окрашенные фракции к периферии и удерживая чистый слой раствора над той точкой, где я резал. Я видел дно раны через двенадцать сантиметров воды так, будто работал под операционным микроскопом.
Алексей Павлович поднял правую руку и посмотрел на неё. На тыльной стороне кисти, между вторым и третьим пальцами, алела полоса искрового ожога. Та самая, которую я заметил ещё в поезде и на которую рекомендовал мазь.
— Ожог свежий, — сказал он спокойно. — Я перестарался на задней стенке, когда вы снимали бляшку у коронарной артерии. Контроль требовал тонкой работы, а руки тряслись.
Керим-бей молчал. Он стоял между нами и экраном, и выражение на его лице менялось по мере того, как до него доходил масштаб того, что произошло в операционной.
— Почему вы скрывали? — спросил он. — К чему этот спектакль? Вы могли применить Искру открыто. Кемаль-паша, это племянник Султана, вам бы никто не запретил.
— Потому что мы ждали удара, — ответил я, и голос мой стал тихим и жёстким. — Если бы мы использовали Искру открыто, лечебным потоком, через руки, артефактные проводники, через любой видимый канал, саботажники активировали бы генератор помех. Или артефакт-глушилку. Искра резонирует с внешним магическим полем, и если в момент лечебного контакта подать встречный импульс нужной частоты, резонансная волна пройдёт через руки лекаря в сердце пациента. Фибрилляция. Остановка. Смерть. И лекарь, державший Искру, станет орудием убийства.
Я помолчал.
— Мы работали без открытого потока. Без артефактов. Микродозами, через физический контакт с нейтральной средой, через физраствор, который гасит резонанс. Мустафа-бей и его люди видели четырёх русских хирургов, оперирующих при свете фонариков, по старинке, руками и сталью, без грамма магии. Саботажникам было нечего глушить, и они ждали, пока мы закончим, чтобы ударить после. А мы закончили основной этап и передали ушивание Мустафе. Теперь их ход.
Керим-бей посмотрел на Гурама, на Константина, на Алексея Павловича. Взгляд его задержался на ожоге на руке Алексея Павловича, потом вернулся ко мне.
— Ваши люди, — произнёс он, и в голосе у него появилась нота, которой раньше не было. Тяжёлая и хриплая. — Ваши люди оперировали под прикрытием. Как разведчики.
— Как лекари, — поправил я. — Которые знали, что за ними наблюдают, и сделали то, что было нужно пациенту, скрыв от наблюдателей то, что наблюдатели могли использовать против этого пациента.