В мониторной повисло молчание. Серверный шкаф гудел. На экране Мустафа-бей ушивал подкожную клетчатку, и узлы ложились ровно, один за другим.
Тишину разорвал голос Константина.
— Шеф!
Я обернулся. Константин стоял вплотную к экрану, и лицо его, зеленоватое от монитора, побелело в скулах. Он показывал пальцем на экран, и палец подрагивал.
— Смотрите. Мустафа!
Два шага к монитору.
На экране Мустафа-бей отложил иглодержатель. Положил его на край лотка привычным жестом, закончившего серию швов. Потянулся правой рукой к подносу, стоявшему на инструментальном столике, чуть в стороне от основного набора.
Пальцы его обхватили шприц.
Обычный пятикубовый шприц, заполненный прозрачной жидкостью. Я видел, как жидкость колыхнулась в цилиндре, когда Мустафа-бей поднял его со столика. Шприц, который ему никто не подавал. Ассистент стоял по другую сторону стола и не видел движения. Медсестра отвернулась к раковине, промывая инструменты.
Мустафа-бей поднёс шприц к центральному катетеру в подключичной вене Кемаль-паши.
В мониторной стало очень тихо. Я слышал, как дышит Константин рядом со мной, частыми, мелкими вдохами, и как скрипит кожа на рукояти фонаря в руке Керим-бея.
— Солдаты! — рявкнул Керим-бей в коридор, и голос его ударил по стенам мониторной, как выстрел. — В операционную! Немедленно!
Глава 22
Керим-бей вылетел из мониторной раньше, чем я успел сделать вдох.
Я видел, как он пронёсся по коридору. Голос у него стал сиплым и лающим, от которого солдаты в османской армии переключаются в режим автоматического подчинения. Двое караульных, стоявших у входа в операционный блок, рванулись по коридору мимо нас, и подошвы сапог ударили по мрамору с грохотом, от которого задребезжал стеклянный шкаф с растворами у дальней стены.
Я шагнул за ними.
Гурам и Константин двинулись следом, и я слышал за спиной глубокое, контролируемое дыхание Алексея Павловича.
Тяжёлые двустворчатые двери операционной распахнулись от удара.
Первый солдат вошёл плечом вперёд. Второй отстал на полшага и занял позицию у правой створки, блокируя выход. Между толчком двери и первым касанием солдатской ладони к запястью Мустафы-бея прошло, по моим ощущениям, меньше двух секунд.
Я увидел это от порога.
Мустафа-бей стоял над операционным столом с поднятым шприцем, и кончик иглы касался резинового порта центрального катетера. Касался, но ещё не проколол. Большой палец правой руки лежал на поршне шприца, и этот палец уже начал давить, я видел побелевшую фалангу.
Солдат перехватил его запястье снизу, коротким рывком отведя руку от катетера. Мустафа-бей вскрикнул, и звук получился визгливым. Шприц остался в его пальцах, солдат зафиксировал руку, но не стал вырывать инструмент. Содержимое шприца было главной уликой.
Ассистент Мустафы, молодой хирург, стоявший по другую сторону стола, отшатнулся к стене и врезался спиной в стойку с инфузоматом. Стойка качнулась, и пакет физраствора закачался на крючке. Медсестра у раковины замерла с инструментом в руках, а капли дезраствора стекали с зажима на пол.
Я вошёл в операционную.
На операционном столе лежал Кемаль-паша. Грудная клетка ушита, поверх шва лежала стерильная повязка. Монитор витальных функций показывал синусовый ритм, шестьдесят четыре удара в минуту, давление сто десять на семьдесят. Пациент был жив и стабилен.
Керим-бей стоял в двух шагах от солдата. Он смотрел на Мустафу-бея, и лицо у Керим-бея было таким, какого я не видел за все дни совместной работы. Тёмные глаза сузились до щёлок, желваки ходили под кожей.
Мустафа-бей заговорил первым.
Он заговорил быстро, сбивчиво, по-турецки, обращаясь одновременно к Керим-бею и к солдату, державшему его запястье. Голос его дрожал, но в нём ещё оставался металл профессорского авторитета.
— Он говорит, — перевёл Гурам негромко, встав рядом со мной, — что это возмутительное нарушение протокола. Что он вводил гепарин для промывки катетера, стандартная процедура после катетеризации, чтобы предотвратить тромбообразование. Что вы, иностранные лекари, не имеете права врываться в его операционную с солдатами. Он подаст жалобу в медицинский совет и в канцелярию вали.
Мустафа-бей продолжал говорить, и с каждой фразой голос его набирал силу. Он почувствовал привычную, знакомую опору. Протокол и субординация, весь непробиваемый статус, защищавший его в этом госпитале восемь месяцев.
Ассистент у стены мелко, торопливо кивнул. Медсестра у раковины опустила глаза и тоже кивнула. Они верили своему шефу. Или делали вид.