Он осторожно взял шприц с лотка за цилиндр. Посмотрел на осадок в лотке. Перевёл взгляд на Мустафу-бея.
И тихо и медленно заговорил по-турецки.
Гурам не стал переводить. По интонации я и так понял. Это были не вопросы. Это были утверждения. Факты, которые Керим-бей нанизывал один за другим.
Мустафа-бей попытался ответить. Он открыл рот, и я увидел, как у него дёрнулся кадык. Он попытался заговорить, и первое слово вышло сиплым.
Керим-бей поднял ладонь. Жест был коротким и абсолютным. Мустафа-бей замолчал.
Солдат по знаку Керим-бея развернул профессора лицом к стене и завёл обе руки за спину. Второй солдат достал из подсумка кожаные ремни и стянул запястья. Мустафа-бей не сопротивлялся. Ноги у него подогнулись на секунду, и солдат придержал его за воротник халата.
Ассистент у стены смотрел на происходящее расширенными глазами. Медсестра уронила зажим, и металл звякнул о кафельный пол.
Керим-бей повернулся ко мне.
— Мастер Разумовский, — произнёс он по-русски, и голос у него был как у человека, только что вынесшего приговор. — Мне нужно задержать его людей. Персонал операционной. Всех, кто был в смене. Ассистент, обе медсестры, анестезиолог, санитар.
— Понимаю, — сказал я. — Но сначала закончите с пациентом.
Я кивнул на операционный стол.
На столе лежал Кемаль-паша. Ритм на мониторе шёл ровно, и зелёная кривая ЭКГ рисовала правильные зубцы, один за другим, и каждый зубец означал, что освобождённое от панциря сердце, бьётся так, как ему положено, без ограничений.
Мы едва не потеряли его. Второй раз за сутки.
Но сердце ровно и сильно билось. Это было единственное, что сейчас имело значение.
Керим-бей не стал допрашивать Мустафу-бея в операционной.
Ни одного вопроса. Всё, что нужно было выяснить, Керим-бей собирался выяснять в другом месте, при закрытых дверях, руками людей, обученных задавать вопросы так, чтобы собеседник предпочёл на них ответить.
Он повернулся к солдатам и произнёс три слова по-турецки. Гурам потом перевёл мне: «Уведите его. Тихо».
Солдаты взяли Мустафу-бея под локти и повели к дверям. Профессор шёл между ними мелкими шагами, и ноги у него заплетались. Белый хирургический халат сбился на левом плече. Руки, связанные за спиной, выглядели неестественно вывернутыми, и я машинально подумал о том, что при таком угле заворота, скоро начнётся ишемия кисти, и нужно бы ослабить ремни, но тут же оборвал себя. Этот человек только что собирался убить моего пациента, и о его запястьях пусть заботится тюремный лекарь.
На пороге Мустафа-бей остановился. Солдат, шедший сзади, легонько толкнул его в спину, но профессор упёрся ногами и обернулся.
Он посмотрел на меня.
Лицо у него было серым, и вся авторитетная осанка, вся наработанная за десятилетия профессорская броня куда-то ушла, и остался немолодой мужчина с провалившимися глазами, который понимал, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после», и «после» будет очень коротким. В Османской империи за покушение на жизнь члена правящей семьи полагалась смерть, и никакой профессорский титул этого приговора изменить не мог.
Он смотрел на меня секунды три. Потом отвернулся, и солдаты увели его за двери.
Тяжёлые створки закрылись.
В операционной осталась тишина. Ассистент Мустафы стоял у стены, где стоял всё это время, и лицо у него было неподвижное, с остекленевшими глазами, мозг отказывается обрабатывать увиденное и уходит в защитный ступор. Медсестра у раковины держала руки под струёй воды и не замечала, что вода давно течёт мимо уроненного зажима.
Я повернулся к ассистенту.
— Коллега, — сказал я по-русски, и Гурам перевёл мгновенно. — Промойте центральный катетер настоящим гепарином. Пятьсот единиц в пяти миллилитрах физраствора по стандартному протоколу. После промывки переведите пациента в палату интенсивной терапии. Постоянный мониторинг: ЭКГ, давление, сатурация, диурез. Ничего не вводить без согласования со мной или с Керим-беем.
Ассистент моргнул. Слова доходили до него с задержкой. Потом он кивнул, и его руки потянулись к лотку с инструментами.
Гурам подошёл к монитору и проверил показатели. Давление сто двенадцать на семьдесят два, пульс шестьдесят шесть, сатурация девяносто шесть. Кемаль-паша был стабилен, и сердце, освобождённое от известкового панциря, работало ровно и уверенно. Каждый удар перекачивал кровь, которая наконец могла вернуться из печени без препятствий, и где-то в глубине брюшной полости восемнадцатилитровое озеро асцитической жидкости начинало медленно, по капле, рассасываться.
Мы вышли в коридор.