Я ела и думала о Лив.
Тихая девушка. Дочь обвинённого предателя. Знала травы. Молчала. Потом заговорила о смерти жены ярла — и её повели к воде.
В этом мире совпадения пахли не судьбой.
Скорее кровью.
Я снова посмотрела на запястья. Чужие следы. Старые. Кто-то связывал Лив и раньше. Кто-то бил её. Кто-то заставил замолчать.
И теперь все эти долги висели на мне.
— Прекрасно, — прошептала я. — Просто прекрасно.
В углу пристройки что-то темнело под старой шкурой. Я заметила это только сейчас. Маленький кожаный мешочек. Наверное, мой? Или Лив.
Я осторожно потянулась.
Внутри были сухие травы, тонкая костяная игла, камешек с вырезанной руной и обрывок красной нити.
Как только я коснулась нити, мир исчез.
Снег.
Не тот серый, который лежал утром у дома. Другой — густой, ночной, липнущий к волосам.
Я бегу.
Нет.
Не я.
Чужое дыхание рвётся в горле. В руках что-то зажато — ткань, красная, мокрая. За спиной мужской голос:
— Отдай, Лив!
Боль в затылке.
Рука хватает за волосы.
Земля ударяет в лицо.
И чей-то шёпот прямо у уха:
— Не верь тому, кто говорит от имени богов.
Я очнулась на полу.
Чаша опрокинулась. Вода растеклась по доскам. Мешочек лежал передо мной, красная нить прилипла к пальцу.
Я дышала так, будто бежала на самом деле.
За дверью послышались тяжёлые шаги.
Я едва успела спрятать мешочек под край шкуры, когда засов отодвинули.
На пороге стоял Эйрик.
За его спиной — двое воинов. В полумраке пристройки он казался ещё выше. Плаща на нём уже не было. На поясе висел нож. Лицо — спокойное. Слишком спокойное для человека, чей сын всю ночь был между жизнью и смертью.
Он заметил опрокинутую чашу.
Потом мои мокрые пальцы.
Потом верёвку, впившуюся в кожу.
— Встать, — сказал он.
Я медленно поднялась. Ноги всё ещё дрожали.
— Хальвдан?
— Спит.
Я выдохнула раньше, чем успела остановить себя.
Эйрик это увидел.
— Ты рада?
— Я не люблю, когда дети умирают.
— Даже дети врагов?
— Дети не враги.
Он молчал несколько секунд.
Потом вошёл и закрыл дверь перед воинами.
Вот это мне не понравилось.
Совсем.
Я отступила на шаг, но стена была близко.
— Кто помогал тебе? — спросил Эйрик.
— В чём?
— В болезни моего сына.
Я уставилась на него.
— Вы серьёзно?
— Я всегда серьёзен.
— Я всю ночь пыталась его спасти.
— Возможно, чтобы скрыть то, что сделала до этого.
Усталость сгорела за секунду. Осталась злость.
— Вы либо глупый, либо очень хотите найти виноватую.
Его глаза стали холоднее.
— Осторожнее, Лив.
— Я не Лив.
— Тогда кто ты?
Я открыла рот.
И закрыла.
Что сказать?
Что я из другого времени? Что у вас тут IX век или что-то около того, а я из мира, где люди носят пластиковые бахилы, ругают Минздрав и ищут симптомы в интернете? Что утром меня собирались утопить, хотя вчера я парковалась у круглосуточной аптеки?
Он сочтёт меня безумной.
Или ведьмой.
Возможно, оба варианта одновременно.
— Варвара, — сказала я. — Моё имя Варвара Соколова.
Эйрик смотрел, не мигая.
— Чьего ты рода?
Я почти рассмеялась.
— Никакого, который здесь что-то значит.
— Откуда пришла?
— Издалека.
— Кто послал тебя?
— Никто.
— Ложь.
— Правда.
Он сделал шаг ближе.
— В моём доме болеет сын. Перед этим у колодца видят женщину, которую уже обвиняли в порче. Она отрицает имя. Говорит словами, которых не знает ни одна женщина моего фьорда. Спасает мальчика так, как не умеет даже Тора. И хочет, чтобы я поверил: она просто упала с неба?
Я подумала.
— Если выбирать между небом и морем, то давайте не морем. Мне сегодня хватило.
Он не оценил.
— Ты смеёшься?
— Нет. Я пытаюсь не орать.
Эйрик вдруг схватил меня за связанную руку и повернул запястье. Я зашипела от боли.
— Эти следы были на тебе до сегодняшнего дня.
— Я знаю.
— Кто тебя связывал?
— Я не помню.
Это было почти правдой.
— Кто бил?
— Не помню.
— Кто дал тебе руны?
Мешочек под шкурой будто стал тяжелее.
Я промолчала.
Эйрик заметил паузу.
Конечно заметил.
Он наклонился, поднял край шкуры и достал мешочек.
Сердце ухнуло.
Он развязал его, высыпал на ладонь травы, костяную иглу, камешек с руной, красную нить.
При виде нити его лицо едва заметно изменилось.
Так мало, что другой бы не заметил.